Манфред качает головой, левой рукой почесывая щетину на подбородке.
– Он говорит, что не может утверждать точно, но как минимум пятнадцать лет. Так что да, она могла оказаться в море примерно в то же время, когда погибла Ясмин.
– Причина смерти? – спрашивает Будил.
Манфред снова трясет головой.
– Невозможно определить, но в затылочной части черепа обнаружен несросшийся перелом. Он вполне мог оказаться смертельным.
Наморщив лоб, Будил прямо-таки воспроизводит вслух мои мысли.
– Но если это не Ясмин Фоукара, почему же ее сережка оказалась в том ковре?
– Вопрос на миллион, – соглашается Манфред. – Может быть, это просто похожее украшение?
– Вряд ли, – сомневаюсь я. – Эта сережка особенная. Не думаю, что таких много.
– В любом случае, – обрывает меня Манфред, – это не Ясмин Фоукара.
– Выясните, что это за женщина, – велит Будил, кидая ручку на стол. – Выясните у судебного эксперта, не обнаружил ли он на теле каких-то специфических особенностей, которые могли бы помочь нам идентифицировать останки. Придется изучить список пропавших без вести.
– Ее тело – это гора костей, – бурчит Манфред себе под нос.
– Приступайте, – командует Будил, нетерпеливо взмахивая рукой. – Или вы собрались провести здесь весь день?
– Ну почему она всегда такая противная? – шипит Манфред, когда мы выходим в коридор.
– Хм, – неопределенно мычу я в ответ.
– Ей, наверное, кое-чего недостает.
– Как вариант, – не спорю я, хотя мне известно, что проблема точно не в отсутствии секса или близости. На самом деле меня удивляет, что Манфред вообще об этом заговорил – он ведь гораздо лучше меня разбирается в людях. К тому же сексистские шутки – мой хлеб. Манфред обычно не опускается до такого и, напротив, всячески подчеркивает широту собственных взглядов и приверженность равноправию.
– Нам нужно еще раз пообщаться с судебным экспертом, – говорит он. – Ты или я?
– Было бы неплохо, если бы ты сам ему позвонил, тогда я займусь списком пропавших без вести.
– Проверяй всех с девяносто пятого по две тысячи пятый, – напутствует Манфред. – Судебный эксперт настаивает на этом интервале.
– Этот эксперт, – фыркаю я, вспоминая гладкое лицо и бархатные карие глаза Давида Файнштейна. – Он хоть уже родился к тому времени?
Манфред открывает дверь в кабинет, но медлит на пороге. Опираясь на дверной косяк, он тяжело вздыхает:
– Предполагаю, что твое нижнее белье старше. Тем не менее он производит впечатление человека уверенного в том, что говорит.
Я стучусь в дверь кабинета Биргитты на третьем этаже.
Биргитта – гражданский служащий, следователь. В нашем управлении она одна из лучших специалистов по всем подсобным базам данных, которыми мы располагаем. Сам я периодически не могу разобраться в собственном смартфоне, так что частенько прошу ее помочь.
Биргитте около шестидесяти, она худа, словно спичка, и мышиного цвета волосы стрижет «под горшок». Кожа у нее загорелая и морщинистая, а губы бледные, но, когда Биргитта широко улыбается, улыбка озаряет все ее лицо.
– Эй, Гуннар! – Она приветственно машет мне рукой, приглашая войти.
Я сажусь на стул возле стерильно чистого стола, на котором нет ни бумажки, ни скрепки. На стеллаже за спиной Биргитты стройными рядами выстроились аккуратно рассортированные папки и дела. На крючке рядом со стеллажом висит ее стеганая куртка, на полу стоят рюкзак «Фъелльравен» и пара беговых кроссовок.
Биргитта – страстная поклонница физкультуры. Каждый день, невзирая на погодные условия, на работу на Кунгсхольмен она добирается бегом из Сульны. Я думаю, она тренируется, чтобы принять участие в каком-нибудь марафоне или, быть может, в соревнованиях по триатлону. Для меня разницы нет – от таких экстремальных видов спорта я всегда старался держаться подальше.
– Выглядишь свежо, – приветствую я Биргитту.
– Ой, ладно тебе.
– Нет, в самом деле. Ты в последнее время еще усерднее тренировалась?
– Гуннар.
– Потому что сейчас ты даже в лучшей форме, чем обычно.
–
Ее улыбка все так же широка, но в глазах я замечаю тень усталости. Застегнув молнию флисового жакета, Биргитта складывает руки на худой груди.
– Может, ты просто не любишь мужчин? – предполагаю я.
Она громко смеется.
– Не стоит считать меня лесбиянкой только потому, что я не желаю спать с тобой.
Пауза.
– Ты уверена?
Она снова смеется.
– На все сто.
Ее отказ – сам по себе вполне ожидаемый – пробуждает в моей душе сильное чувство. И это не стыд, не разочарование и не уныние.
Это облегчение.
