Потому что вся эта чепуха с дамами происходит помимо моей воли. Я не могу с этим совладать. Разумеется, я понимаю, что это нездоровое явление, какая-то патология. Но если рассматривать мою зависимость в сравнении с другими – она вполне может показаться невинной. Все эти случайные встречи, слияние и последующее разделение тел, мимолетный экстаз, поиск которого я сделал смыслом своей жизни, – они никому не наносят вреда. Само собой, женщины время от времени на меня обижаются, когда успевают нафантазировать себе что-то иное: отношения, совместное будущее. Но я в самом деле стараюсь быть честным. Я никогда не даю никаких обещаний и никогда не скрываю своих взглядов.
– Чем я могу тебе помочь? – спрашивает меня Биргитта, протягивая руку за блокнотом.
И я рассказываю ей об останках, обнаруженных на дне моря вблизи Королевского Мыса, и о предположениях судебного эксперта. Слушая мой рассказ, она время от времени кивает и делает в блокноте пометки.
– Так вы ищете женщину, которая пропала без вести в промежутке с девяносто пятого по две тысячи пятый год? – уточняет она.
– Верно.
– Возраст?
– От двадцати до тридцати.
Новые записи. У Биргитты настолько аккуратный почерк, что я без проблем могу прочесть их со своего места на расстоянии почти двух метров от нее.
– Жительница Стокгольма?
– К сожалению, такими сведениями мы не располагаем. У тебя есть возможность проверить в целом по стране?
– Конечно есть. Когда вам нужен ответ?
– Как можно скорее.
– Мне нужно несколько часов, – говорит Биргитта, аккуратно поправляя на столе блокнот, который немного сдвинулся с положенного места.
Вернувшись на рабочее место, я извлекаю из картонного саркофага старое дело о нанесении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть Самира Фоукара. Оно хранилось там с начала двухтысячных.
Захватанные пальцами листы бумаги пожелтели. Пестрят стандартные формулировки.
Да, той ранней весной была и впрямь проделана серьезная следственная работа. Коллеги побеседовали с соседями, друзьями Самира, с его сослуживцами и со всеми членами семейства де Вег.
Однако никто из них ничего не видел и не слышал.
Грегор де Вег, отец, отсутствовал – был в Швейцарии. Амели была дома и принимала у себя в гостях Марию Фоукара. Старший сын де Вегов, Харольд, тоже был в усадьбе, что его мать позже подтвердила на допросе. А Казимир де Вег вернулся в усадьбу сразу после того, как ее покинула Мария.
Тот факт, что Харольд был дома, а Казимир вернулся в момент обнаружения тела Самира Фоукара, изначально вызвал у полиции подозрения. Харольд к тому же уже имел судимость за нанесение побоев после того, как едва не убил парня в каком-то из городских клубов. Помимо прочего, Харольд имел репутацию человека неадекватного в состоянии опьянения, вращался в крайне правых кругах и характеризовался друзьями как «добрый, но немного вспыльчивый».
Один из соседей выразился гораздо прямолинейнее:
– Этот Харольд – самый настоящий говнюк, – заявил он.
Однако Харольд утверждал, что весь вечер занимался учебой и вообще никогда не ходил в лес.
Обратное доказать не удалось.
С другой стороны, Казимир сообщил, что часто пользовался той тропой и время от времени они с приятелями пили пиво на той поляне. Однако ни свидетельские показания, ни технические улики никак не указывали на то, что в вечер убийства там мог присутствовать Казимир.
На месте преступления был полнейший беспорядок. Полным-полно отпечатков подошв обычных гуляющих и собачников, кучи мусора у валунов, след старого кострища.
В расследовании такого дела, где отсутствуют как свидетельские показания, так и улики, нужно сделать шаг назад и задаться вопросом «почему?». Кто мог желать Самиру смерти и по какой причине. Однако ответом на него вполне мог служить тот факт, что добрая половина Швеции в то время не отказалась бы выбить из него все дерьмо. Ненависть к убитому, подстегиваемая СМИ, была безмерна – и на Королевском Мысе уж точно не меньше, чем где-либо.
Проще было отыскать кого-то, кто не желал бы смерти Самиру.
