Ли на кожаном диване, на ней джинсы для беременных и полосатый топ, который обтягивает выпуклый живот. Она удивленно смотрит в камеру, вспышка которой настигла ее с чашкой чая в руке. Рот Ли приоткрыт, словно она вот-вот что-то скажет.
– Что, – бормочу я вполголоса. – Что ты хотела сказать, Ли?
Она не отвечает, только молча смотрит на меня, застыв во времени.
Еще фотографии.
Мы с Ли на маленькой яхте, которую взяли в аренду однажды летом, за год до того, как она забеременела. Мы тогда сели на мель на шхерах, неподалеку от Бьеркшера.
Еще фото: бабушка Ли. Она пьет кофе, узловатая рука держит блюдо с цветочным узором, а в промежутках между зубами виднеются кусочки сахара. Пятнистый кот, которого позже тем же летом задавила машина, сидит у нее на коленях.
Я ощущаю, как возрастает давление в груди, словно кто-то ногами давит мне на ребра. Сердце начинает биться чаще.
Я переворачиваю страницы.
Заснеженный Стокгольм. Ли на коньках, на льду. Она смеется, вскинув руки над головой, как балерина. Куртка полурасстегнута, шапка набекрень.
Я швыряю альбом на пол и на ощупь отыскиваю мобильник. Со лба и из подмышек струится пот.
Дрожащей рукой я набираю номер и прижимаю трубку к уху.
– Привет, Черстин, – здороваюсь я. – Чем моя красавица собирается заняться сегодня вечером?
Эта жажда принуждает меня действовать, ей невозможно противостоять. Она примитивна – как стихия, перед которой человеку лучше всего склонить голову. Отбушевав же, по себе она оставит лишь пустоту и еще большее отчаяние.
Разумеется, я люблю женщин. Больше, чем другие – так мне кажется. Разумеется, в акте любви я нахожу наслаждение. Только порой мне хочется, чтобы кто-нибудь подкрался тихонько, пока я сплю, и кастрировал меня. Просто отрубил бы все к черту. Ибо эта жажда заслоняет собой так много другого, отнимает столько времени и сил. Кто знает, чего смог бы я достичь, не проводи все свободное время в горизонтальном положении? Может, нажил бы состояние на бирже, совершил кругосветное путешествие на яхте или выучил бы кучу языков.
Может, я раскрыл бы убийство Ясмин Фоукара.
А я сижу в своей двушке в Мербю, и с каждым днем боль в паху все сильнее, и время от времени мне приходится вставать ночью пописать не один раз, а два или три.
Я мысленно представляю свою простату – распухшую, большую, как грейпфрут, и ярко-красную.
Кто захочет трахаться со мной через пять лет? Через десять?
Я смотрю на часы: двадцать минут двенадцатого.
Черстин глухо похрапывает рядом со мной. Звук затихает и вновь нарастает в такт ее дыханию. Ее сильные, еще блестящие от пота руки покоятся поверх одеяла.
Я легонько трясу ее.
– М-м? – сопит она, плотнее закутываясь в одеяло.
– Мне завтра рано вставать.
Не отвечает.
– Эй, Черстин?
– М-м-м.
– Мне нужно рано вставать.
Она медленно приподнимается на одной руке.
– Хорошо, хорошо.
– Ты очень красива, – говорю я, наблюдая, как она выбирается из постели.
– Благодарю, – отвечает Черстин и принимается одеваться. Она натягивает большие трусы телесного цвета и нагибается за лифчиком с широкими бретелями, который валяется на полу. Потом через голову влезает в бесформенное платье, а колготки сминает в ком и прячет в кулаке.
– Увидимся через недельку? – интересуется она, облизывая губы.
На ее щеке я угадываю следы красной помады.
– С удовольствием, – соглашаюсь я.
– Ты знаешь, где меня найти, – говорит Черстин и, прежде чем уйти, посылает мне улыбку.
Вот это и есть моя жизнь.
Кому-то, возможно, она покажется жалкой и убогой, но другой у меня нет.
Я хожу на работу, делаю что должен, и даже больше. Я хороший полицейский. Когда работа заканчивается, я возвращаюсь домой, в пустоту маленькой квартирки в северном предместье Стокгольма.
Не стоит меня жалеть, я достоин жалости не больше других.
Спросите меня, уж я-то знаю.
Я здоров – во всяком случае, по большей части. Я трудоспособен. У меня есть друзья, есть женщины, которые более чем охотно дарят мне свое тепло. Но я так и не понял своего места в том, что называется жизнью.
«В чем же, в самом деле, смысл всего этого? – задаюсь я вопросом. – Какое наследие я оставлю после себя?»
Я представляю надгробие из полированного гранита, без всяких финтифлюшек и позолоты.
Когда мои мысли упираются в этот холодный гранит, без финтифлюшек и позолоты, я с ними заканчиваю. Довольно с меня этого.
В такие моменты я набираю номер Черстин или Будил. Или еще чей-нибудь.
А потом мне становится немного легче.
Пара недель пролетает в отсутствии сколько-нибудь значимых событий. Два раза идет снег: тяжелые, набрякшие от влаги хлопья тут же тают, превращаясь в серо-коричневую слякоть под ногами.
