Я привез семь тысяч дукатов, которые тотчас роздали, но рейтары брали это золото с издевками; им задолжали вдвое против выданного. Чтобы их утихомирить, Миндельгейм выкрикнул: «Мы добудем золото в Риме!» И ландскнехты-лютеране, немцы, испанцы тотчас ринулись вперед по дороге, ведущей в Рим, давая клятвы возместить свои лишения сокровищами Церкви. Мы тщетно пытались удержать их: гонцу, принесшему весть о том, что папа заключил мир с императором, пришлось спасаться от них бегством. По пути к нам присоединялись банды оказавшихся вне закона итальянцев, почуявших поживу. Остановить эту орду было невозможно: мы оказались пленниками наших собственных войск.
«И это называется править?»
Под их вопли мы молча ехали верхом; хлестал дождь. Я сам собрал этих людей, я снабдил их деньгами и продовольствием, и теперь они тащили меня к худшей из катастроф.
В начале мая свыше четырнадцати тысяч мародеров прибыли под стены Рима, громко требуя поживы. Герцог Бурбонский, чтобы ему не перерезали горло, был вынужден вести их на приступ, он был убит рядом со мной во время первой атаки. Папским войскам удалось дважды отразить нападение, но потом испанские наемники, ландскнехты-лютеране и разбойники наводнили город. Восемь дней подряд они убивали служителей Церкви, мирян, богачей и бедняков, кардиналов и челядь. Папа бежал с помощью швейцарских гвардейцев, которые бились до последнего, и сдался принцу Оранскому, заменившему Бурбона.
С балконов домов свисали трупы, синие падальницы роились над человеческим мясом, гнившим на площадях; по маслянистым водам Тибра плыли трупы, на мостовых стояли красные лужи, в сточных канавах валялось окровавленное тряпье. Мы видели, как собаки жадно пожирают непонятные сероватые или розоватые куски мяса. В воздухе витала смерть. В домах рыдали женщины, а на улицах распевали солдаты.
Глаза мои были сухими, и я не пел. Рим — это Рим, — твердил я. Но это слово меня больше не трогало. Некогда Рим был прекраснее и могущественнее, чем Кармона, и, если бы мне сказали: «Наступит день, когда ты станешь господином Рима, твои солдаты изгонят папу и повесят кардиналов», я бы кричал от радости; позже я чтил Рим как самый благородный город Италии; если бы мне сказали: «Испанские солдаты и немецкие рейтары устроят его жителям кровавую бойню и разграбят церкви», я бы разрыдался. Но ныне Рим ничего для меня не значил; я не видел в его разрушении ни победы, ни поражения: просто событие, лишенное смысла. «Не важно!» Я слишком часто произносил это слово. Но если сожженные деревни, мучения, бойня не имели значения, то что значили новые здания, богатая культура, улыбки новорожденных? Какие надежды мне еще дозволено питать? Я разучился и страдать, и наслаждаться: я мертвец. Могильщики расчищали улицы и площади, отмывали пятна крови, разбирали мусорные завалы, и женщины робко выходили из домов, отправляясь набрать воды в фонтане. Рим начинал возрождаться. А я был мертв.
Целыми днями я влачил с собой свою смерть по городу. Вдруг однажды утром, когда я остановился на берегу Тибра, вглядываясь в массивный силуэт замка Святого Ангела, сквозь эти безжизненные декорации, сквозь пустоту собственного сердца во мне что-то ожило; оно жило вне меня и где-то в глубине меня: темный запах тиса, кусок белой стены на фоне синего неба — мое прошлое. Закрыв глаза, я увидел сады Кармоны и в этих садах человека, пылавшего от гнева, желания, радости; этим человеком был я, он был мною. Там, на фоне горизонта, существовал я с живым сердцем. В тот же день я, распростившись с принцем Оранским, покинул Рим и пустился вскачь по дорогам.
Через всю Италию прокатилась война, неся опустошение. Я тоже сражался в этих долинах, на этих равнинах: мы спалили несколько урожаев, разорили несколько фруктовых садов, но, чтобы стереть следы нашего налета, достаточно было одного сезона. Напротив, французы и имперские войска беспощадно опустошали чужие им земли, жалость к здешним жителям им была совершенно чужда; фермы были сожжены, амбары разорены, скот забит, плотины разрушены, а поля затоплены. Я в очередной раз увидел на обочинах дорог стайки детей, рвавших траву и выкапывавших коренья. Мир разросся, люди сделались более многочисленными, города просторными; люди завоевывали лесные территории и превращали болота в плодородные поля, они придумывали новые инструменты; однако их битвы становились более дикими, жертвы сражений исчислялись тысячами; они учились одновременно разрушать и строить. Казалось, Бог упрямо пытался установить между жизнью и смертью, между процветанием и нищетой неизменное и абсурдное равновесие.