Пейзаж становился знакомым: я узнавал цвет земли, аромат воздуха, пение птиц; я пришпорил коня. В нескольких лье отсюда некогда был человек, страстно любивший свой город, человек, который улыбался при виде цветущих миндальных деревьев, сжимал кулаки, чувствовал, как бурлит кровь в его венах: я жаждал соединиться с ним и раствориться в нем. С комком в горле я пересек равнину, засаженную оливами и миндальными деревьями. И вот мне открылась Кармона, возвышающаяся на скалистом утесе, окруженная восьмью позолоченными башнями, точно такая, как была. Я долго глядел на нее; я остановил коня и ждал; я ждал, но ничего не происходило. Передо мной был знакомый вид, знакомый настолько, что казалось, будто я лишь вчера покинул город. Единым духом Кармона вошла в мое настоящее; теперь она была здесь — с ее обыденностью и безразличием, и прошлое оставалось недостижимым.
Я поднялся на холм. Я думал: он ждет меня за крепостными стенами. Я въехал в город. Увидел дворец, домишки, таверны, церкви, расширяющиеся кверху печные трубы, розовые мостовые и растущий вдоль стен дельфиниум; все было на месте, а прошлого нигде не было. Я долго недвижно стоял на главной площади, присел на ступеньки собора, побродил по кладбищу. Ничего не произошло.
Станки стучали, жестянщики гремели медными котлами, дети играли на взбегавших вверх улицах; ничего не переменилось; в Кармоне не ощущалось пустоты; здесь никто не нуждался во мне. Во мне никто никогда не нуждался.
Я вошел в собор и взглянул на надгробные плиты, под которыми покоились герцоги Кармоны; под сводами раздалось бормотание священника: «Да упокоятся с миром». Они упокоились с миром, а я… я был мертв, но я был еще здесь как свидетель собственного отсутствия. Я подумал: мне не упокоиться никогда.
— Германия не будет единой, пока у Лютера останется хоть один сторонник, — сурово произнес Карл.
— Чем слабее становится влияние Лютера, тем больше крепнут новые секты, а они еще фанатичнее, — откликнулся я.
— Следует уничтожить всех, — изрек Карл, опершись на стол сильной рукой. — Пора. Давно пора.
— Пора. Уже десять лет!
Десять лет торжественных церемоний, жалких усилий, бесполезных войн и резни. Мы еще ничего не построили, кроме Нового Света. Около года в нас снова жила надежда: Франциск Первый отказался от прав на Италию, Австрию и Фландрию; Германия, сплотившаяся вокруг Фердинанда, прогнала турок, осадивших Вену. Изабелла родила Карлу крепкого сына: Испании и империи был обеспечен наследник престола. Писарро готовился к покорению новой империи, еще более богатой, чем завоеванная Кортесом. В конце февраля 1530 года папа в кафедральном соборе в Болонье короновал Карла на имперский трон. Но вскоре волнения охватили Италию и Нидерланды; курфюрсты-протестанты объединились, и Франциск Первый заигрывал с ними. Сулейман Великолепный вновь всполошил христианский мир, и Карл, собрав вокруг трона князей-католиков, готовился открыть против него военные действия.
— Я задаю себе вопрос: неужто и впрямь мы сможем уничтожить ересь, лишь подвергая еретиков сожжению на костре? — задумчиво произнес я.
— Они не слушают наших проповедников, — заметил Карл.
— Мне хотелось бы понять их. Но я не понимаю.
Карл нахмурился:
— Их сердцами владеет дьявол.
Когда-то он колебался, прежде чем допустить истязания индейцев, а теперь поощрял рвение папской курии в Испании и Нидерландах: так он исполнял свой долг христианина сражаться с бесами.
— Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы изгнать дьявола, — заверил я.
Я понимал раздражение Карла. Мы опирались на протестантов в борьбе против папы и на католиков — в борьбе против лютеранской лиги: это была двойная игра, которая ни к чему не вела. Наша мечта о политическом единстве не могла сбыться, так как нам не удавалось полностью подавить религиозный разлад. Я был уверен в том, что этого можно достичь, нужно только найти верный метод. Преследования лишь распаляли упрямство еретиков; проповедники вещали им на лживом фанатичном языке. Но возможно ли было заставить их расслышать голос разума и осознать свои истинные интересы?
— Что вы называете их истинными интересами? — спросил Бальтус, с которым я обсуждал эти идеи.
Он смотрел на меня с иронией. Это был один из тех людей, в поддержке которых я нуждался. Но со времен приговора Лютеру он стал говорить со мной недомолвками.
— Вы правы, — сказал я. — Надобно знать, что стоит за всем этим. А вам это известно? — спросил я, взглянув на него.
— Я не вхож к еретикам, — парировал он с осторожной усмешкой.
— А я к ним наведаюсь, — заметил я. — Мне необходимо все выяснить.