Руджеро рванулся к ним, но я удержал его:
— Брось, не стоит…
Я смотрел на массивные затылки носильщиков, на мощные руки, поддерживающие гроб. Оскорбления, плевки… Но ни слова, ни жесты не имели значения: они все были приговорены к смерти. Одни бежали из города, другие молились, третьи плясали, но всем им предстоит умереть.
Мы прибыли на кладбище. За гробом Катерины стояло еще четыре гроба. Со всех улиц похоронные процессии поднимались в этот священный предел; повозка, накрытая покрывалом, въехала в ворота кладбища и остановилась возле ямы, куда сваливали трупы. В проходах, заросших сорной травой, толпились священники и могильщики; доносился стук лопат и заступов; вся жизнь Кармоны стекалась сюда, к этому приюту смерти. Могилу для Катерины вырыли у подножия кипарисов. Носильщики опустили гроб в яму и бросили на крышку несколько пригоршней земли. Священник осенил ее крестом и направился к другой могиле.
Я поднял голову, ноздри втянули кладбищенский запах. Прижав ладонь ко рту, я зашагал к выходу. Повозка медленно двигалась по улице, а люди сваливали в нее мертвые тела, лежавшие возле стен домов. Я остановился. К чему возвращаться во дворец? Там не было никого. Но где же Катерина? Под кипарисами лежала старуха со злым лицом, а в небесах парила безликая душа, глухая и немая, как Бог.
— Пойдемте, монсеньор, — сказал Руджеро.
Я пошел за ним. Перед дворцом, взгромоздившись на прилавок, брошенный торговцами, молился монах с почерневшим лицом, колыхались широкие рукава его сутаны. Когда началась чума, он вернулся в город, а я не посмел отдать приказ о его задержании. Народ набожно внимал ему. У меня же оставалось слишком мало солдат, чтобы воспрепятствовать святотатству. Завидев меня, он пронзительно крикнул:
— Граф Фоска! Теперь ты понял?!
Я не ответил.
— Ты возвел новые дома для жителей Кармоны, а все горожане полегли в землю, ты одел их в прекрасные ткани, а они лежат нагими в саванах; ты дал им пропитание, а они стали пищей червей. Стада без пастухов топчут на равнине никому не нужный урожай. Ты победил голод. Но Господь наслал чуму, и чума одержала верх над тобой.
— Это доказывает только то, что нужно научиться побеждать и чуму! — гневно бросил я.
Я отворил двери дворца и в удивлении остановился. Застывший возле окна Танкред, похоже, поджидал меня. Я подошел к нему.
— Есть ли кто трусливее, чем ты? — сказал я. — Сын, не осмелившийся проводить мать в последний путь!
— Я докажу свою храбрость иначе, — надменно ответил он и преградил мне путь. — Подождите.
— Что тебе надо от меня?
— Пока была жива мать, я терпел. Но теперь хватит. — Он с угрожающим видом посмотрел на меня. — Вы пробыли у власти отпущенный вам срок. Теперь мой черед.
— Нет, — ответил я. — Твой черед никогда не придет.
— Теперь мой черед! — вспылил он.
Выхватив меч, он вонзил его мне в грудь. Из соседней комнаты высыпала дюжина его сообщников с криками «Смерть тирану!». Руджеро, заслонивший меня, упал. Я нанес удар, и Танкред рухнул. Я ощутил острую боль между лопатками и, обернувшись, парировал удар. При виде поверженного наземь Танкреда несколько заговорщиков обратились в бегство, а вскоре подоспели вооруженные стражники. Трое нападавших были убиты, прочих после короткой стычки удалось скрутить.
Я опустился на колени возле Руджеро. В его глазах, обращенных к потолку, застыл ужас. Сердце уже не билось. Глаза Танкреда закрылись. Он был мертв.
— Вы ранены, монсеньор, — сказал мне один из слуг.
— Не страшно.
Поднявшись на ноги, я провел рукой под рубашкой. Рука обагрилась кровью. Взглянув на кровь, я расхохотался. Подойдя к окну, я сделал глубокий вдох: воздух, войдя в легкие, наполнил грудь. Монах по-прежнему молился, толпа приговоренных к смерти молча внимала ему. Жена моя умерла, сын и внуки тоже; все мои соратники умерли. Но я жил, и таких, как я, больше не существовало. Я отринул прошлое; у меня не осталось привязанностей: ни воспоминаний, ни любви, ни долга; закон мне не указ; я был сам себе хозяин и по собственной воле мог располагать жизнями жалких людишек, обреченных на смерть. Я стоял под пустыми небесами, я был жив, свободен и вовеки одинок.
