— Если я умру, — выговорил он, — скрывайте мою смерть до тех пор, пока не закончатся праздники. Праздник — это так замечательно!
— Обещаю тебе, — заверил я.
Он смежил веки со счастливым видом. Он умирал удовлетворенный, прославившийся; будто его победа и впрямь была истинной победой, будто само это слово имело смысл. Его будущее не таило угроз; у него больше не было будущего; он умирал, сделав то, что хотел сделать, он навсегда оставался героем-триумфатором.
А мне никогда не покончить с этим, думал я, глядя в добела раскаленное небо.
Я сдержал свое обещание; лишь Беатриче знала, что Антонио умер. Ничего не ведавший радостный люд кричал: «Да здравствует Кармона! Да здравствует Антонио Фоска!» Целых три дня по городским улицам сновали процессии, на центральной площади проходили турнирные поединки, в трех городских церквях разыгрывали мистерии. В церкви Сан-Феличе во время мистерии Пятидесятницы искры, олицетворявшие языки пламени Святого Духа, попали на гобелены, и церковь загорелась, но народ безразлично взирал на пожар. Все пели и танцевали. Площадь с фасадами, затянутыми золотыми полотнищами, озаряли гирлянды фонариков. Бенгальские огни бросали кровавые отблески на мраморные статуи.
— Почему не тушат пожар? — сказала Элиана.
Она стояла возле меня на балконе; подаренное мною золотое ожерелье с рубинами украшало надушенную шейку.
— Это праздник, — ответил я. — И в Кармоне достаточно церквей.
Нам понадобилось тридцать лет, чтобы возвести эту церковь, а сгорела она в одну ночь. Кому до этого было дело?
Я вернулся в освещенную гостиную. Мужчины и женщины, разодетые в парчу, сверкающие драгоценностями, танцевали. Бежавшие из Ривеля и посланные из других покоренных городов собрались под балдахином вокруг послов герцога Анжуйского. Звучали грубый говор французов и угодливый смех всех прочих. Среди танцующих я увидел Беатриче. На ней было красное шелковое платье, она танцевала с французским дворянином. Когда музыка стихла, я направился к ней.
— Беатриче!
В ее улыбке таился вызов.
— Я думал, вы в своих покоях.
— Как видите, я спустилась.
— Вы танцуете!
— Разве не подобает мне вместе со всеми праздновать триумф Антонио?!
— Прекрасный триумф! — с горечью бросил я. — Его чрево уже поедают черви.
— Замолчите, — тихо сказала она. Лицо ее пылало.
— У вас лихорадка, — сказал я. — Зачем вы себя мучите? Идите оплакивать Антонио.
— Он умер победителем.
— Вы так же слепы, как он. Взгляните на них.
Я указал ей на французов с дерзкими лицами и массивными руками, наполнявших залу безудержным гоготом.
— Вот истинные победители.
— И что же? Это наши союзники.
— Чересчур могущественные союзники. Ривельский порт станет им опорой для похода на Неаполь. А когда они захватят Неаполь…
— Мы сможем победить и французов, — возразила Беатриче.
— Нет.
Выдержав долгую паузу, она сказала:
— Я хотела просить вас о милости.
Я взглянул на ее помертвевшее личико:
— Вы впервые…
— Позвольте мне уехать отсюда.
— Куда вы направитесь?
— Поселюсь у матери.
— Будете ежедневно стирать белье и доить коров?
— Почему бы и нет? Не хочу оставаться здесь.
— Для вас столь невыносимо мое присутствие?
— Я любила Антонио.
— Он умер, не вспомнив о вас, — отрезал я. — Забудьте его.
— Нет.
— Вспомните детство, — сказал я. — Как вы любили жить!
— Вот именно.
— Останьтесь. Я дам вам все, что вы не пожелаете.
— Я хочу уехать.
— Упряма как осел! — вспылил я. — Что за жизнь ждет вас там?
— Жизнь. Разве вы не понимаете, что подле вас невозможно дышать? Вы убиваете все желания. Да, вы даете, даете, но даете лишь безделки. Может, поэтому Антонио выбрал смерть: вы не оставили ему иного способа жить.
— Ступайте к своей матери и похороните себя там заживо! — в гневе выкрикнул я.
Развернувшись, я направился к послам герцога Анжуйского. Представитель герцога подошел ко мне со словами:
— Великолепный праздник!
— Да, праздник, — сказал я.
Мне вспомнились старые стены с редко повешенными блеклыми гобеленами. Катерина, одетая в шерстяное платье, вышивала. Теперь каменные стены скрылись под шелковой обивкой и зеркалами; мужчины и женщины оделись в расшитые золотом шелка, но их сердца снедали неутоленные желания. Элиана с ненавистью смотрела на Беатриче, прочие женщины завидовали ожерелью Элианы; мужья ревниво поглядывали на жен, танцевавших с иноземцами; всех переполняли амбиции, неудовлетворенность, злоба, они были пресыщены повседневной роскошью.
— Я не вижу посла Флоренции, — заметил я.
— Прибывший гонец передал ему пакет, — сообщил Жак д’Атиньи. — Он прочел и тотчас покинул зал.
— А, — сказал я. — Это война.
Я вышел на балкон. Небо было озарено вспышками, церковь Сан-Феличе догорала. Народ плясал. Они плясали потому, что Кармона одержала крупную победу и война закончилась. Война началась. Флорентийцы требовали, чтобы я отдал Ривель Мандзони; французы запрещали мне делать это. Победить Флоренцию с помощью французов означало отдать им Тоскану; бороться против французов означало разрушить Кармону и стать добычей Флоренции. Какое ярмо предпочесть? Смерть Антонио была напрасной.
