— А как можно доказать это, если вы отрицаете любые авторитеты? — настаивал я. — Возможно, Церковь нередко нарушала свой долг. Я допускаю даже, что порой она ошибается в своих наставлениях, я не против того, чтобы вы выносили втайне, в своем сердце, приговор ей. Но к чему нападать на нее с громкими обвинениями?
Они слушали меня, опустив головы и спрятав руки в рукавах сутаны; я был настолько уверен в своей правоте, что решил, будто мне удастся убедить их.
— Нужно, чтобы люди объединились, — говорил я. — Они должны бороться против враждебной природы, против нищеты, несправедливости, войн; они не должны растрачивать силы втуне в бесплодных спорах, не сейте рознь между ними. Не могли бы вы пожертвовать вашими убеждениями ради блага собратьев?
Они подняли головы, и тот, что до сих пор молчал, произнес:
— Есть одно-единственное благо, это поступать согласно своим убеждениям.
Назавтра посреди площади в Брюсселе вздымалось пламя; жуткий запах горелого мяса поднимался к небу; собравшаяся вокруг костров толпа молча молилась за души мучеников. Облокотившись на подоконник, я смотрел на вихри черного пепла в воздухе. «Безумцы!» Они сгорали заживо; они сами избрали эту участь, как выбрал смерть безумный Антонио; как безумная Беатриче отказалась жить; как пророк Енох умер от голода в клетке на башне. Я смотрел на костры и спрашивал себя: действительно ли они безумны, или же в сердцах смертных есть тайна, которую мне не дано постичь? Пламя погасло; посредине площади осталась лишь бесформенная обугленная масса. Я хотел бы расспросить этот пепел, уносимый ветром.
Между тем Карл взял верх над Сулейманом; в Африке он выиграл войну с неверными; изгнал из Туниса пирата Барбароссу и возвел на трон Мулея Хасана, согласившегося признать главенство Испании. Теперь Карл отправился в Рим на Пасху. В церкви Святого Петра он восседал на троне рядом с папой; они вместе исполнили положенные обряды, вместе вышли из базилики. Империя впервые за многие века сравнялась в могуществе с папским престолом. Однако в самый момент этого триумфа мы узнали, что Франциск Первый внезапно отрекся от наследства герцога Миланского в пользу своего второго сына и что он послал армию на Турин.
— Нет, я больше не желаю войны, — сказал Карл. — Бесконечные войны. Они обессиливают империю, да и к чему это?
Он, обычно владевший своими чувствами, мерил шагами залу, нервно теребя бороду.
— Вот что я сделаю, — решительно произнес он. — Я вызову Франциска на поединок, поставив на кон Милан против Бургундии, а тот, кто проиграет, выступит под началом победителя в войне против неверных.
— Франциск не примет этот вызов, — тихо заметил я.
Теперь я понимал: мы никогда не покончим с этим; наши руки никогда не будут свободны. Покончив с французами, мы пойдем против турок, а победа над ними вновь обратит нас против французов; едва нам удается подавить мятеж в Испании, тотчас в Германии вспыхивает новый; едва нам удается ослабить протестантских князей, как приходится сражаться с высокомерием правителей-католиков. Мы понапрасну изнуряем себя в схватках, цели которых уже не понимаем. Объединение Германии и правление Новым Светом не дают ни малейшей возможности задуматься о великих проектах. Карлу пришлось выступить в Прованс, и мы проследовали к Марселю, не сумев захватить его. Мы должны были вернуться в Геную и оттуда отправиться в Испанию, отдав при подписании мирного договора в Ницце Савойю и две трети Пьемонта.
Зиму Карл провел в Испании возле Изабеллы, чье здоровье внушало серьезные опасения. Первого мая после преждевременных родов у нее началась сильная лихорадка и через несколько часов она умерла. Император на несколько недель затворился в монастыре в окрестностях Толедо; вышел он оттуда постаревшим на десять лет: спина его ссутулилась, лицо стало свинцово-серым, а глаза потускнели.
— Я уж думал, что вы никогда не выйдете из этого монастыря, — сказал я.
— Мне бы хотелось остаться там.
Неподвижно сидя в кресле, Карл смотрел в окно на безжалостное синее небо.
— Разве вы не владыка? — сказал я.
Он взглянул на меня:
— Не вы ли как-то сказали мне: ваше здоровье, ваше счастье ничего не значат?
— А-а-а, — откликнулся я. — Вы еще помните эти слова?
— Самое время их вспомнить.
Он провел рукой по лбу — это был новый жест, жест старика.
— Я должен передать империю Филиппу в целости, — вымолвил он.
Я молча кивнул, и обжигающая бездонная тишина кастильского лета сомкнулась вокруг нас. Как я посмел подсказывать ему, что он должен делать? Как я посмел однажды, слушая журчание фонтана в Гранаде, сказать себе: я дал этому человеку жизнь и счастье? Сегодня я вынужден был признаться: это я дал ему эти поблекшие глаза, эту горькую складку губ и судорожно сжимающееся сердце; его несчастье сотворено мною. Казалось, в его душе царил холод; я так явственно ощущал этот холод, будто дотронулся до руки мертвеца.
