Айвэ взялся из ниоткуда, пришёл однажды к ней в вечернюю школу, сказал: услышал твой голос, зашёл посмотреть. С тех пор приходил почти каждый вечер, ничего не просил, не ухаживал, не заигрывал. Ольга и сама не понимала, как так вышло, что он стал самым важным для неё человеком.
Как так вышло, что, уходя, Айвэ забрал с собой и её жизнь? Ольга чувствовала себя тенью, которой не было места ни в одном из привычных миров.
Ясно было, что нельзя оставаться в Кытооркэне, но и родной Ташлинск казался чужим и плоским. Ольга как будто застряла между двумя мирами, верхним и нижним, и оба её отторгли. Иногда она, как глупо себя при этом ни чувствовала, спрашивала у мальчика в животе: куда?
– Есть у вас история про кита?
Иногда она слушала, как учил её Айвэ. Не ушами, но сердцем, пусть от него и остались только ошмётки. И когда она слушала так, ей казалось, она слышит своего мальчика. Он пел, как поют киты.
Пела сейчас и чукотская старуха, Навэтын. Её шёпот вплетался в стон варгана, смешивался с ним, подчиняя себе. Исчезли и люди, и метеостанция, и ожидание, и вопросы. Осталась только пурга – и голос великой матери белых китов, который звал: пойдём со мной.
Умилык вышел на крыльцо, чтобы разглядеть хвост снежного кита, уплывающего во тьму.
Тишина после пурги – особое время и состояние души. Как будто останавливается, замирает весь мир. И прислушивается: как теперь? Устоял ли? Цел? На месте ли полюса?
Тишина после пурги такая пронзительная, что кажется, будто можно расслышать мысли и чаяния всех существ поблизости. Всех эта тишина вяжет в единую сеть. Умилык слушал звёзды: они радовались возвращению снежного кита; слушал, как успокаивается под ледяным припаем море; кажется, было слышно даже, как в далёком Певеке готовится к вылету вертолёт.
Умилык слышал мысли Борисова, который вышел на крыльцо следом за ним. Борисов был печален, как бывает печален охотник после неудачной охоты.
Вышел Кшиштоф, и по его шагу, по движению воздуха рядом с ним Умилык понял вдруг, что музыкант увлечён открывшейся ему красотой. Кшиштоф уже убрал варган, но мелодия по-прежнему звучала в его мыслях.
Умилык задумался: надо ли рассказать польскому человеку, что видел, как его брат разговаривает с морем в последний день своей жизни? Видел, как тот садится в вельбот, чтобы отправиться навстречу киту. Видел, как рождается на горизонте буря. Рассказать, что до сих пор не знает, следовало ли его остановить.
Вместо этого он сказал:
– Знаете, впервые за тридцать лет я стал свидетелем такого долгого рассказа от старой Навэтын. Ничего себе история, да?
– Навэтын? – рассеянно спросил Борисов. Ясно было, что мыслями он уже в Певеке, в Магадане, в Москве.
Умилык оглянулся на Кшиштофа, но тот только вскинул брови, как бы поддерживая вопрос Борисова.
– Вертолёт вот-вот прилетит, – сказал Умилык, чтобы сменить тему. Образ Навэтын в его голове сделался тусклым и нечётким, как случается, когда давно не встречаешь знакомого человека.
– Послушайте, – неожиданно встревожился москвич. – Мне сказали, с нами полетит ещё один пассажир – учительница из Кытооркэна. Мы же не станем её ждать, раз она не удосужилась прибыть заранее?
Умилык покачал головой. Ещё мгновение он вслушивался в шорох удаляющихся шагов – почти неслышных шагов старой женщины и женщины молодой. А потом посмотрел на мглистое небо, ловя лицом заблудившиеся после пурги снежинки – последний привет от снежного кита.
От стариков толку мало, но, случается, они знают истории и умеют их рассказать. Хорхе, старик с лицом сморщенным и потрескавшимся, как прошлогодняя ягода, держал свои истории при себе.
Поглядывая на него издалека, Риоха представляла, как истории копятся внутри Хорхе, бурлят, перемешиваются и грызутся. Наверное, в голове у него всегда стоял невероятный гвалт. Ночи он проводил с пастухами: сидел, нахохлившись, во тьме у самой границы костра, молча курил трубку, слушал других и ничего не рассказывал взамен. Пастухи не любили Хорхе, но прогнать не смели. Когда Хорхе приходил к костру, пастухи обменивались хмурыми взглядами, но всё же подносили ячью похлёбку в ржавой кружке. Про стариков никогда не знаешь, не соберутся ли они умирать, а если соберутся, то как там насчёт последнего слова – и не будет ли это последнее слово о тебе. И не будет ли оно Словом.
Слова давно не являлись на Илион, только приметы передавались от отца к сыну, бессмысленные, как дедовская табакерка в городе, где нет табака. Но память о Словах до сих пор внушала смутную тревогу, и, вспоминая о них, мужчины и женщины неприязненно косились на небо с его двумя лунами, откуда Слова приходили прежде – вместе с метеоритными птицами и новостями из большого мира. За годы тишины Слова превратились в легенду, пересказывать которую хватало глупости только у детей, чьи души не заросли ещё коркой покоя.
Осень всегда была временем пополнения запасов: ягод, историй и тепла. Даже ветхий як Риохи, который не любил города и исхоженные пастушьи тропы, осенью искал компании себе подобных.
