Даже у самой Эволюции есть собственный смысл и собственное удовольствие – бежать, бежать вперёд, без остановок и передышек, бежать на последнем дыхании, на ходу меняя форму, размер, предназначение и цель.
И где-то рядом мог бы бежать свой марафон наш вирион – по дороге, открытой всякому вирусу, – к вечному изменению.
Но имперские учёные вырезали из этой мыши-диверсанта всё, что показалось им лишним. Вот о чём поёт мальчик. Имперские учёные перекроили его в безликого и неизменного раба и отправили работать вербовщиком, оснастив плетью и пряником. А вот компасом смысла оснастить забыли.
Снежинки завершают свой танец и тают в темноте сцены. Мальчик остаётся один.
Словно в ответ на его мольбу заблудившийся солнечный зайчик всего один раз отражается от чужеродного здесь объекта, и мальчик прерывает песню: судьбы вершатся в мгновения тишины.
В глубинах генетических недр, забытый и безвозвратно мёртвый, лежит древний герой – обрывок вирусного кода, встроившийся в человеческую ДНК тысячи лет назад. Тело истлело, доспехи проржавели, но меч – его меч хорош. Мальчик берёт оружие из рук мёртвого витязя и поднимает к небу. Вирион присоединяет к себе крошечный отрезок чужой ДНК.
Мальчик мечтал о смысле, и меч рассказывает, что к нему есть только одна дорога. Разумеется, следует убить Дракона.
А потом мальчик и сам найдёт, чем заполнить пустоту внутри себя. Всего-то нужно будет собрать головоломку – слово «вечность» из четырёх букв: А, Г, Т, Ц. Аденин, тимин, гуанин, цитозин.
Третий акт. Дракон повержен, а его обломки послужат для создания чего-то прекрасного – справедливого, светлого и счастливого. Так всегда и бывает. На руинах мальчик-герой поёт песню нового дня – мы наш, мы новый, мы красивый, мы в миллионный раз – построим, а там уже расцветём тысячью цветов, пересчитаем всех птиц и отменим все правила, с миру по нитке – каждому по способностям.
Освобождённые вирионы ведут по сцене хтонический хоровод. Кто-то с одним крылом, другой с клювом, третий – вовсе без головы. Есть и совершенно обычные на вид – но слабые или увлечённые собственными идеями-танцами. Теперь всё иначе, теперь можно всё. Каждому – свой путь. Это зовётся свободой.
Вирион-герой получил главное для выполнения мечты: свободу. Но, чтобы вернуться к заветам Эволюции, необходим долгий и непростой труд. Чудовище Франкенштейна отправляется на поиск недостающих частей.
За огромным экраном в глубине сцены идёт строительство, от которого зрителям достаются только звуки и тени: ритмичный стук молотков, визг пилы, нестройный мальчишечий хор.
А через сцену, сопровождаемые танцем снежинок, идут люди-герои – те, внутри кого Слово столетиями и вело своё строительство. Женщины и мужчины, юноши и девушки, старики и старухи, некогда получившие в подарок царь-Слово и сумевшие этот подарок унести.
Зрителя не смущает перекос размерностей в третьем акте. В конце концов, они пришли сюда именно ради этой части. Не ради истории вируса, который и не рассмотреть-то невооружённым глазом. Но ради истории людей-героев, словоносцев.
На всех без исключения планетах, где побывало Слово, существуют легенды и сказки о нём. В этом фольклоре само Слово всегда описывается в строго бинарной терминологии – как дар или проклятие. Дар – для достойных, проклятие – для всех остальных. Дар или проклятие не могут быть героем, персонажем, стержнем истории. Они – функционал, инструментарий, приложение к чему-то большему.
Легенды рассказывают о сверхлюдях. О бессмертии и сноровке в открывании кофейных банок. Об изобретениях, потрясших планеты, об оружии, уничтожившем галактики. О красоте, умеющей растоптать всё, попавшее под её каблук. Легенды рассказывают о чудесах. Слово в этих легендах играет роль аперитива, о нём забывают уже к первой смене блюд.
Люди, пришедшие на мюзикл о Слове, ждут историй о героических сражениях, о восстании рабов Юрги, о вершинах далёкого Старого Марса, на которые пешком восходили осенённые Словом. О защите Фермопил и библиотеках Танатоса. О способности дышать под водой и невредимым лететь сквозь космос под палящими лучами солнц.
И вот, окружённые трепетным танцем снежинок, один за другим через сцену идут словоносцы.
Не толпы воинов под властью слабых имперских слов, одержимых имперскими ценностями, но одиночки, которые рыщут по всем уголкам вселенной в поисках неведомого смысла, в то время как внутри них Слово продолжает свои раскопки и своё строительство. Продолжает поиск способов снять с себя крепкие имперские швы и амбарные замки, найти и вернуть свой компас; методом проб и ошибок, мутаций и рекомбинаций взломать тысячи запретов – не убий, не укради, не желай дома ближнего своего, не прелюбодействуй. Слово продолжает искать, не останавливаясь ни на мгновение, умело управляя своим транспортом, экзоскелетом и чашкой Петри одновременно – человеком, попавшим под власть Слова.
