Выныривая из бреда, чтобы напиться, она думала, что, наверное, вообразила себе весь этот бессловесный разговор со Словом-Змеем, это будущее, которое развернулось перед ней, огромное и наполненное бесконечным смыслом, никак не меньше того мицелиевого смысла, который иногда возвращался к ней во снах; будущее, наполненное прекрасными мирами и сладким подчинением тому, у кого, в отличие от неё, есть цель. Вообразила, что есть что-то общее между ней и стариком, который умер посреди долгой илионской ночи, под светом Волка и Юрги, и будет, несмотря на свою откровенную чуждость пастушьему сообществу, с уважением и почестями отправлен в ячью печь. Вообразила и сами его истории и свою с ними связь – просто потому, что так устроен человек ищущий,
Утром третьего дня, проснувшись совершенно здоровой, Риоха почистила ячьи фильтры, собрала ягод архаики в дорогу, в последний раз издалека поглядела на мёртвый город. А потом они с яком двинулись дальше – без цели и без истории, высматривая под ногами смысл, а над головой – облака.
– Храни тебя бог, – говорит Анька всякий раз, когда мы расстаёмся хотя бы на час. Это ужасно глупо и смешно, и она сама знает, что это ужасно глупо и смешно. Но такова Анька. Упрямая и суеверная.
Она могла бы сказать проще:
– Береги себя.
Пафоса меньше, а суть та же.
Анька маленькая и тощая, волосы у неё рыжие, стрижены коротко. Ногти разноцветные, руки исцарапаны. Анька лечит кошек, а кошки отвечают ей взаимностью.
Обычно это пустые слова: никогда прежде я так не любил. Люди набиты пустыми словами, в их головах шумным эхом пляшет пустота.
Я – другое дело.
Любовь – странная штука. Из-за неё ты готов делать глупости, зная совершенно точно: это глупости.
– Ты стал бледен, – говорит Анька. – Покажись доктору.
Мне не нужен доктор. Мне нужно найти Башню, которая снова проросла и, кажется, успела глубоко пустить корни в моём мире. Я чувствую, как этаж за этажом тянет она ко мне свои тёмные объятия.
Я должен её уничтожить.
Я должен ехать на Урал. Лететь в Пхеньян. Спуститься на дно Марианской впадины. Где-то там притаилась Башня.
Вместо этого я иду к доктору.
Доктор смотрит на меня слишком серьёзно. Я знаю этот взгляд. Эти попытки заполнить пустоту. Серьёзными намерениями и поступками. Важными вопросами и событиями.
Людям неведомы настоящие проблемы.
Никому из них не приходится нести на плечах целый мир. Никому из них не приходится жить в мире, который сам же несёшь на плечах. Кое-что понимал только сумасшедший старик Гёдель.
На самом деле он понимал слишком много. Мысли его скрутились резными арками и лестничными пролётами, проросли каменными стенами сквозь ткань моего мира, разрушая всё на своём пути.
Я убил Гёделя.
За тысячелетия нашего знакомства Башня сделалась хитра и коварна. Стоит мне ослабить внимание, она пускает корни в самом неожиданном месте. Где-то в Месопотамии до сих пор тлеют глубоко под землёй её руины. В Нью-Йорке и под Москвой, в мёртвом сознании Гёделя, в сожжённых и недописанных книгах. В литографиях Эшера. В «Токкате и фуге ре минор» Баха.
Доктор смотрит на меня слишком серьёзно.
– Ваше сердце, – говорит он. – Никогда такого не видел. Пожалуй, я напишу диссертацию.
Мой мир полон иронии. Человек встречается с богом, но способен заметить только дефект его митрального клапана.
Доктор протягивает мне снимок МРТ. Руки его дрожат.
Моё сердце белыми линиями прорезает черноту плёнки.
Оно изрыто окнами и бойницами. Путаные лестницы и искажённая перспектива многоярусных залов, ордерные аркады и травертиновые стены.
Всё это сплетается в торжествующую щербатую ухмылку Башни.
19 мая 1904 года «Бриарей», несколько дней неспешно скользивший вокруг Наукана, проснулся. Воздух наполнился вибрацией, которая проникала в лёгкие и оставалась там особенной эйфорией. С шипением и треском полетели по проводам сигналы телектрофона, понеслись по коридорам томми-вестовые.
На первой палубе томми-стюарды выстроились в ожидании пассажиров, которых вот-вот должен был доставить портовый умаяк[2].
Цезарь сидел у трапа, высунув рифлёный проржавевший язык. Пластинчатые бока пса мерно вздымались, ноздри едва заметно травили пар. Изредка Цезарь нетерпеливо переступал передними лапами, скрипелметаллом когтей по решётчатой поверхности пола. Звук выходил прескверный, но приструнить пса умел только капитан. А капитану было недосуг.
