это был Митя. И то он за счёт своей детской непосредственности умудрялся разворачивать так ситуацию, что на него просто невозможно было обижаться, но, когда рядом находятся несколько взрослых людей и не понимают элементарных вещей, это в любом случае обижает.
Я не пыталась встретиться с Альбертом все это время, которое мы в разводе. Я не искала никаких контактов. Я не пересекалась с ним нигде на светских раутах, я вообще перестала выходить в свет только для того, чтобы у людей не было отождествления меня и Альберта как семейной пары.
Нет семьи.
— Давай мы поставим точку раз и навсегда. Мне абсолютно не интересно, что сделал твой отец, как он это сделал и какие последствия понёс. Я не железная, от того, что-то ты, то Гордей, то наши общие знакомые тыкают в меня палками, я сильнее не становлюсь. Хоть ты будь лучше, чем остальные, хоть ты не заставляй меня каждый раз вздрагивать при мысли о том, что сегодня мне подкинут новый повод для нервотрёпки. Я тебя прошу.
— Мам, я не думала.
— А вот в этом то и проблема. То, что сначала твой отец не думал, а сейчас выходит, и ты не думаешь?
— Мам, я... Ну прости. — Зина взмахнула руками и покачала головой. — Мам. прости, действительно просто это.
У неё дрогнули губы, а глаза подёрнулись хрустальной дымкой слез.
— Просто это на самом деле очень страшно. Мне кажется, когда мать и отец вдруг не находят общего языка, это в любом возрасте страшно в пять, в двадцать какая, к чертям, разница? Я уже знаю, что не приеду на новый год и не услышу, как отец ругается с террасы, потому что не может занести ёлку, и к нему я тоже не приеду, потому что знаю, что никто не будет печь дурацкий кекс Эмили Дикинсон. И даже Митя уже понимает, что он не приедет, и никто не будет катать его на качелях, а у папы никто не приготовит самый вкусный манник. Прости, ты борешься с этим через отречение. А я пытаюсь с этим бороться через самообман, пытаюсь себя убедить тебя убедить, что может быть все не так страшно.
Зина сама не заметила, как у неё из глаз потекли слезы.
Я опустила лицо, вздохнула, разжала пальцы на запястье дочери и притянула её к себе. Зина тяжело дышала, дрожала. И попеременно шептала, чтобы я её простила. И этот разговор выбил нас обоих из колеи, потому что каждая спустя несколько минут направилась в сторону дамских комнат. Я пошла к той, которая в левом крыле. Зашла, опёрлась руками о раковину, включила холодную воду, стянула с плеча тонкий узкий серебряный клатч, который подходил под топазы.
Вытряхнула на столешницу сухие салфетки и постаралась вытереть глаза так, чтобы не испортить макияж.
В голове набатом звучали слова дочери. А самое дерьмовое, что будет Зине тридцать или пятьдесят для меня она будет все равно дочерью, и любую детскую слезинку я буду воспринимать как ножевое ранение.
Я стояла, наклонившись лицом к раковине, и тяжело дышала. А потом, не справившись с истерикой зашла, присела в кабинку. Закинула ногу на ногу, обняла себя за плечи и постаралась выровнять дыхание.
Дверь дамской открылась, и послышался незнакомый девичий голос.
— Нет, нет, ну ты же видела, Старцевы приехали порознь, но никто так и не может сказать в разводе они или не в разводе.
— Да, в разводе, я тебе говорю, — отвечал второй голосок, и я закатила глаза. —Стопудово в разводе. Ты же видела, что он свою новую мымру выводит в свет, хотя вот смысл было разводиться с одной женой, чтобы тут же влететь в отношения с другой.
— Ну не скажи, не скажи. Ну, вообще, конечно, да, жаль такой экземпляр и снова в ежовых рукавицах.
Разговор был про Альберта и про меня. Покачала головой, осознавая, что мы своим появлением создаём явно какую-то нездоровую ситуацию в обществе, потом плюнула на все и толкнула дверь кабинки.
Девушка высокая, рыжеволосая, и её подружка с пепельными волосами, уложенными в улитку, охнули и посмотрели на меня, как на инопланетянина. Но я вскинула брови и направилась в сторону выхода. А когда проходила мимо балкона, услышала крик Митеньки.
— Бабушка, бабушка, я наконец нашел тебя! — внук подлетел ко мне, схватил меня за ноги, а я, присев на корточки провела кончиком пальца ему по носику.
— А зачем искал? — Тихо спросила я, стараясь хотя бы от внука заразиться этой радостью.
— Хотел показать, какой мне подарок Тимофей подарил. Бабушка! Ну пойдём, пожалуйста, бабуль, бабуль.
Митя запрыгал на одном месте, и я, улыбнувшись, встала с корточек и, взяв внука за руку, двинулась за ним, а в этот момент со стороны балкона раздался бархатный хрипловатый голос.
— Бабушка, а ха-ха-ха бабушка, серьёзно? Да вы что, такую ещё тискать и. А ха ты…
Я резко обернулась и поняла, что мне ещё и присвистнули.
22.
Мне в лицо ударило такой волной краски, что я поняла — щеки меня выдали.
Я распахнула пошире глаза, желая разглядеть того самого наглеца, который посмел такими словами бросаться, но в этот момент мужчину загородил мой зять.
— Ты офигел, что ли? Это моя тёща! — хрипло выдохнул Даня и толкнул мужчину за балконную дверь, развернулся, приложил ладонь к груди и губами прошептал: —Мам, прости.