Я любил сидеть у мамы на коленях. Она покачивала
меня и говорила: «Едем по ровной дороге». Потом она делала
резкие движения и я слегка подскакивал на ее коленях, а она
говорила: «А сейчас едем по неровной дороге». Мне это очень
нравилось и весело смеялся.
Мама рассказывала бесконечную сказку:
И так можно было повторять много раз.
Еще помню, что ни за что ни хотел одевать шерстяные
вещи. Кричал: «Кусается».
Когда мне было, примерно, четыре года, я ударил ногу.
В результате — туберкулёз нижнего сустава левой ноги. На
неё наложили гипс. Я говорил доктору: «Дядя, сними пим».
Пимами в Сибири называют валенки.
Конечно, из—за гипса капризничал, особенно, когда
мама укладывала меня спать вечером. Она пела мне разные
колыбельные песенки. Помню только одну:
Врачи рекомендовали ехать к морю, в Одессу, и мы в
1932 г. собрались в дорогу.
…Помню, как мы укладывали вещи в чемоданы.
Чтобы в них вошло побольше вещей, мама и я становились
на крышки. Папа закрывал замки, а потом ещё перетягивал
чемодан ремнями. В итоге, вещи упаковались, как сельди в
бочке.
В то время вокзал в Новосибирске был небольшим
зданием. К своим поездам люди пробирались через рельсы,
под вагонами стоящих на путях составов. При этом,
естественно, не выпускали из рук узлы и чемоданы. Поезда
со станции начинали двигаться очень медленно, чтобы люди
успели выскочить из под вагонов и вытащить свои вещи.__
Поездка в Одессу могла стать первой и последней в
моей жизни. В железнодорожных вагонах тех времен, чтобы
открыть окно, нужно было его опустить вниз, внутрь двойной
стенки вагона. С помощью защёлки оно открывалось только
наполовину. Вот при таком положении окна мама поставила
меня на столик возле него и я смотрел на мелькающие за
окном виды. Руки держал на окне и, вероятно, нажал на него,
а защёлка была слабая. Окно провалилось вниз… Я стал
выпадать из окна идущего поезда наружу. К счастью для меня,
обладая быстрой реакцией, мама мгновенно вцепилась в мою
одежду и втянула меня в вагон. А уже потом у неё случился
обморок.
Вспоминая об этой поездке, папа рассказал о поездных
ворах того времени. Они ездили летом на крышах вагонов,
когда почти все окна в них были открыты. Вентиляции в
поездах тогда ещё не было.
Их сообщники, проходя внутри вагонов, замечали, какие
вещи их интересуют, в каком купе и с какой стороны на
верхней полке они лежат, и сообщали об этом «наверх».
В то время большинство вещей возили в узлах. С крыши,
на канате, забрасывался через окно крючок, который впивался
в узел и его вытаскивали наружу. Этот приём требовал
длительной, упорной тренировки.
Ещё Салтыков—Щедрин писал: «Наши железные дороги
служат не только для перевозки пассажиров, но и для их
обворовывания».
В Одессу мы ехали с пересадкой в Москве. Помню только,
что папа с мамой перевозили свои вещи с одного вокзала на
другой. Что это Москва, я не знал. В Одессе мы вышли на площадь
перед вокзалом и я
увидел много лошадей запряжённых в коляски, на которых
сидели извозчики. Мы погрузились на одну из них и поехали
к маминому брату, Исааку Мордковичу. Жили у него несколько
дней.
Конечно не обошлось без приключения. Обследуя
комнату дяди Изи, обнаружил над диваном электрическую
розетку. Решив проверить, что это такое, протянул к розетке
руку. Дядя Изя как раз был дома. Увидев, что я задумал
обследовать розетку, быстро подошёл и, как бы, всунул
пальцы в розетку. Затем отскочил от дивана, схватил второй
рукой руку, которая, якобы, была в розетке. И стал кричать:
Ой…! Ой…! Ай…! Больно!
А потом показал мне руку, на которой средние два пальца
были короче, и сказал: «Видишь, у меня сгорели в розетке
два пальца (по одной фаланге на них он потерял раньше, на
работе)».
Я, глядя с ужасом на его руку, поверил и долго к
электрическим розеткам не подходил (пока был маленьким).
Дядя Изя был мастер на шутки, но эта оказала ещё и
воспитательное действие.
Когда что—то не так делал, он показывал мне ладонь руки
и спрашивал: «Хочешь петуха?» (Получить по попе). Но не
разу меня не шлёпнул. Он был очень добрый.
