…Музаффар и Хасан улеглись у двери. Никитин развязал суму, стал перекладывать вещи. Отложил чистое бельё — завтра наденет. Перелистал тетрадь с записями о дороге. Решил — отдаст Музаффару: если он, когда вернется в Ормуз, увидит христианский люд — передаст.
Всё польза людям. Приложил к тетради и скомканную ханом грамоту. Чтоб убедительней было.
Кусок полотна для портянок, два старых, но крепких ремня — всегда нужную в дороге вещь, чернильницу медную, моток ниток, иглу отложил за ненадобностью в особую кучку.
С самого низу достал заветный свёрток: крест нательный, надетый когда-то материнскою рукою, Олёнин науз и иконку Ивана.
Поцеловал крест, надел на шею. Поверх — науз. Поставил на колени икону, вгляделся в нежное лицо богоматери.
Олёнины глаза смотрели скорбно, рот трогала грустная складка. Она словно укоряла Афанасия и печаловалась о нём.
— Олёна! — сказал он.— Погиб я, Олёна… Вот уж теперь вправду не вернусь. Эх!.. Не видали мы доли с тобой. Видно, простому человеку и в Индии счастья нет!
Всю ночь он молился, вспоминал Марью, Иону, Василия Кашина. Мать и отец, как живые, предстали его взору. Потом почему-то горящее Княтино, рыжий мужик, товарищи по ладье…
Он всех вспомнил, у всех попросил прощенья и всем всё простил.
Ночь летела за оконцем душная, чужая, беспощадная. Музаффар и Хасан спали или делали вид, что спят. Он сидел и ждал, почерневший, сосредоточенный, одинокий.
— Отродье шайтана!
— Ублюдок!
— Ты кончишь жизнь на колу!
— Закрой свою зловонную пасть!
Голоса были так громки и так знакомы, что Афанасий услышал их сразу. Он вздрогнул. Значит, он всё же задремал.
Сквозь оконце падал золотой сноп. Где-то кашляли сонным, утренним кашлем. На дворе мычали быки. Кто-то пробежал, звонко щёлкая босыми ступнями по глиняному полу. Слышался женский смех.
Он вскочил и, запахивая халат, быстро пошёл к двери. Сердце стучало. Он боялся поверить ушам.
Навстречу влетел радостный Хасан:
— Ходжа… Ходжа…
Но в коридорчике уже явственно слышался голос хазиначи Мухаммеда:
— Где же он?
— Тут я! Тут! — крикнул Никитин, раскидывая руки и в следующую минуту уже обнимал перса…
— Так,— молвил хазиначи, выслушав сбивчивый рассказ Афанасия.— Так, так… Я догадывался, что ты не мусульманин.
Заметив у дверей Музаффара и Хасана, перс повёл бровями:
— Подите прочь. Хасан, вина… Итак, хан отнял у тебя жеребца?
— Да,— сказал Афанасий.— Отнял. Велел в вашу веру перейти. Обещал тысячу золотых.
— Какая же тебе нужна помощь? Ты просто удачливый человек.
— В чужую веру я не пойду! — свёл брови Никитин.— А коня хочу вернуть.
— А почему не перейти? — пожал толстыми плечами Мухаммед.— Выгодно! Уж если пришёл сюда, то прими закон.
— Я сюда не навек пришёл. Посмотрю и уйду обратно.
— Обратно? Зачем?
— На родину.
— Кто у тебя там? Мать, отец, жены, дети?
— Никого.
— Значит, дом, слуги, земля?
— Теперь, пожалуй, и дома нет. За долги отняли.
— Странно! — разглядывая Никитина, произнес хазиначи.— Так какой же шайтан несёт тебя обратно?.. Родина у человека там, где ему хорошо. А здесь тебе хорошо будет. Богатым станешь, гарем заведёшь, рабов купишь.
— Нет! — покачал головой Никитин.— Родина там, где твой народ живёт. Ты здесь вырос, тебе тут нравится, а меня на Русь тянет.
— Ну, я-то как раз не тут вырос, а в Багдаде. Но меня туда не влечет что-то… Ты живёшь нелепыми чувствами, Юсуф. Народ, обычаи, чужбина… Привыкнешь к Индии, чем тут плохо?
— Тем и плохо, что не своя земля.
— Сделай её своей! Земля принадлежит тому, кто богат!
— Хазиначи, родину не купишь. Оставь. Ты что, боишься к хану идти?
Мухаммед сделал обиженное лицо.
— Я хочу тебе добра. Я знаю: ты шёл за тридевять земель, мучился, столько перенёс, а тут во имя пустых слов отказаться от своего счастья хочешь. Ты храбр, силён… Таких людей у нас ценят. Мой совет — прими закон. Ну, а если не хочешь…
Никитин, не спускавший с хазиначи острых глаз, подхватил:
— Не хочу. Закон принять — путь отрезать. Кто я тогда буду? Не русский, не хорасанец, не индиец. Ты лучше сходи к Асат-хану.
— Тебя уговаривать всё равно что из камня воду выжимать. Как хочешь… Значит, ты русский, христианин. О чём же ты говорил с ханом?
Никитин пересказал разговор во дворце. Мухаммед слушал внимательно, часто вскидывая глаза.
— Понимаю. Асат-хан любит коней,— наконец произнес хазиначи.— Однажды он за аравийскую кобылу отдал пятьдесят девочек-наложниц. Ты хочешь получить коня? Может быть, ты его и получишь.
— А как?
— Я попытаюсь поговорить с Асат-ханом.
— Слугой твоим буду!
— Хм… Не надо! Я побаиваюсь честных слуг! — криво усмехнулся Мухаммед.— А теперь давай есть. Я голоден. И расскажи про Русь. Мне интересно…
— Господи! Лучше ты расскажи, как ехал. Ведь дожди! Чудо истинное — появление твоё!
— Я ехал, ибо меня вели дела. Везу важные вести малик-ат-туджару Махмуду Гавану. Но что я? Вот как ты из Руси сюда добрался?! Я слышал, у вас дикари живут…
— Да вот добрался на свою голову. Тоже всякого наслушался. А пока, гляжу, товара на Русь нету. Золото и у вас на земле не валяется, а остальное дешевле в Персии купить.
