— Да, ходжа, он богат. У него в Бидаре свой дом с бассейнами, свои кони, свои быки.
— Хм… Из чего ж он разжился?
— Не знаю, ходжа. Он большие дела ведёт.
— Чувствую, чувствую… Как лошадь?
— Хорошо, ходжа, всё хорошо. Ходжа!..
— Да?.. Что?.. Говори.
— Купи меня, ходжа.
— Как?
— Купи меня. Я недорого стою. Шесть, семь шехтелей. Хазиначи продаст, если ты попросишь. Очень прошу. Купи.
Никитин крякнул:
— По чести сказать, и я к тебе привязался. Только, видишь ты, не приходилось мне людей-то раньше покупать. Запрещает это вера наша.
— Я честно служить тебе буду. Я многое умею: и поварить, и дом убирать, и за конём ходить. И дороги я знаю здешние, и людей. Пригожусь тебе.
Хасан опустил голову, теребил в руках пучок рисовой соломы, которым вытирал копыта коня.
— Я недорого стою…— уже тихо ещё раз произнес он.
— Ах ты, господи! — тронутый до глубины души этими страшными словами раба, сказал Афанасий.— Грех людей покупать, а больший грех будет тебе не помочь. Спрошу хазиначи.
Хасан просиял.
Перед вечером появился Музаффар. Его было не узнать. На плечах — зелёная фата, на голове — красный тюрбан. На кожаной перевязи — короткий меч в узорных — зелёное с красным же — ножнах.
— Пришёл вернуть тебе долг, ходжа,— с достоинством сказал он.— Десять золотых за перевоз, пять за прокорм. Я верно считаю?
— Много насчитал.
— Нет. Милостыни мне не надо. Вот пятнадцать золотых.
— Ты в войско Асат-хана пошёл?
— Да. Видишь, одели, дали оружие, коня и за месяц вперёд заплатили.
Музаффар подкинул на ладони кожаный мешочек, где зазвенели монеты.
— Теперь я богат. Сегодня разреши угостить тебя.
Никитин почувствовал — отказываться нехорошо, кивнул головой:
— Согласен!
Музаффар подозвал хозяина подворья, сказал несколько слов, хозяин почтительно поклонился. На лице Музаффара появилась наивная гордая улыбка. Никитин принял серьёзный вид. Ах, Музаффар, Музаффар, детская душа! Радуешься, что стал человеком! А какой ценой платить за это придётся, ещё не знаешь!
Они сидели вдвоём на потёртых шёлковых подушках в отдельном покое. Перед ними стояли сласти, мясо, индийское вино тари, стопочкой дымились свежие лепёшки.
У порога расположился с виной молодой индус, наигрывал, прикрыв усталые, безучастные глаза. Ви́на тихо гудела, Музаффар быстро хмелел.
— Я рад, что отдал тебе долг деньгами Асат-хана! — блестя глазами, говорил он.— Ты хороший человек! Я хотел поскорее вернуть тебе долг. Да, мне не солгали. Воины живут хорошо. А в войске самого султана ещё больше платят.
— Ешь, ешь! — придвигал к нему блюда Никитин.
Музаффар взял кусок мяса, но не съел, продолжал говорить, держа его в руке перед лицом Афанасия:
— Кончатся дожди — мы пойдём в Колапору, к Махмуду Гавану, а оттуда — на неверных. Я не из трусливых. Увидишь, с чем я вернусь! Провоюю два года — поплыву в Бендер. Там дед, там Зулейка. Хорошо жить будем. Куплю землю, сад, воду буду в Ормуз возить. У соседей дочка растёт, красавица. Женюсь на ней! Приедешь в гости?
— Приеду, приеду… Ты ешь!
Выпив ещё, Музаффар захлопал в ладоши:
— Где танцовщицы?
Появились танцовщицы, две молоденькие жёнки в лёгких шёлковых одеяниях, с деревянными расписными чашечками на груди. В волосах — не то камень, не то стекляшки, руки унизаны затейливыми обручами, на ногах — тоже обручи да ещё дощечки, ударяющие друг о друга при каждом шаге.
Улыбаясь яркими ртами, вскидывая и опуская подведённые глаза, заструились, заколыхались перед гостями под рокот струн. Не женщины — змеи, так гибки смуглые тела, так извиваются, томясь и призывая, обнажённые руки.
О чём рассказывает, куда зовёт странная пляска? Скорбит ли о неразделённой любви, обещает ли человеку земные радости? Может быть — то, а может быть — иное. Только видна в ней жгучая страсть, мятущаяся живая человеческая душа, вечная тоска женщины по любимому.
И нельзя отвести глаз, сидишь, как заколдованный подчиняясь томительному ритму танца, а в груди растёт, поднимается смелая надежда, и мир кажется огромным и своим.
Музаффар упал на ковёр, столкнул лбом кувшин с вином. Вялая рука пошарила по скатерти, влезла в поднос с рахат-лукумом, увязла в липком месиве раздавленных сладостей. Он что-то бормотал, стыдливо приподнимая брови, виновато улыбаясь.
Танцовщицы всё изгибались, ви́на рокотала. Афанасий сделал знак:
— Перестаньте!
Музыка оборвалась. Женщины устало остановились у стены, улыбаясь привычными улыбками.
— Идите! — сказал Афанасий.— Всё, что осталось, можете забрать.
Музаффар уже похрапывал. Стало слышно, как за стеной, нарастая, шумит начавшийся заново бесконечный индийский дождь.
Никитин высчитал: дожди начались с троицына дня, на двадцать второе мая, и лили с промежутками до августа месяца. Ещё по пути к Джунару видел он, как индийцы готовились ко второй осенней жатве — харифу, едва успев закончить первую, рабу. Теперь же, несмотря на непролазную грязь, индийцы пахали и сеяли в полях, раскинутых вокруг города, понукая неповоротливых худущих быков. Полюбопытствовал, что здесь сеют. Оказалось — пшеницу, ячмень и горох.
