Вокруг сразу собралась кучка любопытных. Харитоньев, засучив рукава, слазил коню в рот, чего-то там пощупал, потом вытер руки о полу, подул зачем-то коню в ноздри, поочередно поднял и осмотрел все четыре копыта, пощупал суставы коня, даже помял репицу и отвернул махалки.
Татарин сердито и насмешливо следил за ним. Любопытные притиснулись к Харитоньеву. Никитин ждал, что Харитоньев посмеётся над татарином, но тот неожиданно серьёзно сказал:
— Хорош фарь!
Татарин победно задрал голову в малахае.
— Правду сказал! Ну, бэри! Раз коня лубышь, понимаешь — бэри! Дэшево отдам!
Он назвал цену. Харитоньев вздохнул:
— Нет, не могу.
— Что? Дорого?! Дорого, скажи?!
— Не дорого, дёшево берешь. Только таких денег нет.
— Зачэм тогда голову мутил, конь мучал?! У, кучук итэ! — стал браниться татарин.
Харитоньев, мигнув Никитину, стал отходить, с сожалением разводя руками.
Из-за спин любопытных к татарину сунулся какой-то малый в жёлтом колпаке.
— Верно так хорош конь? — спросил Никитин, когда они с Харитоньевым отошли.
— Ничего,— усмехнулся тот.— Ноги задние изогнуты. Саблист, значит. Той цены давать нельзя.
— А ты сказал — дёшево!
— Колпак жёлтый видал? — спросил Харитоньев.— Ему говорил. Этот дурак для бояр коней скупает. Не понимает ничего, а лезет. Ну‑к, пусть купит. Боярских денег-то мне не жалко!
Посмеялись.
Сами они купили неказистого, но сильного меринка, и, покупая его, Харитоньев доверил Никитину осмотреть лошадь. Афанасий верно определил и возраст меринка, и его недостаток — сырость.
— Ну! — удивился Харитоньев.— Можно подумать, ты в Орде рос!
Афанасий был доволен.
Ивана Лапшева всё тянуло в церкви — рассматривал иконы, литые сосуды, стенную роспись. Никитин выбрал время, свёл его в лавки с разными заморскими штуковинами.
У Ивана разбежались глаза при виде узорных стёкол, чудных фигурок, расписанных блюд.
В одной из лавок худощавый хозяин-генуэзец улыбнулся тому, как бережно касался Иван пальцами его товаров, как глядел на них, словно хотел вобрать в себя каждую краску, каждый завиток искусно сделанной посуды, ярких полотен.
— Брат? — спросил генуэзец у Никитина, кивая на Ивана.
— Брат, брат! — пошутил тот, похлопывая смутившегося Ивана по плечу.
Разговаривали они на невероятном жаргоне[16], возникшем где-то на торговых путях Каспия и Черноморья, смешавшем в одну кучу русские, татарские, итальянские и персидские слова,— на том странном языке, который знал всякий мало-мальски опытный купец.
Генуэзец позвал тверичей в каморку. Присев на корточки, отчего на длинных ногах его вздулись икры, а в коленях хрустнуло, генуэзец достал из ларя вещицу, осторожно развернул её. Оказалось, это медная солонка, правда, резанная очень умело: большой лебедь раскидывал крылья над нагой жёнкой.
Никитин покосился на Ивана и удивился. Рот у парня открылся, щёки горели. Генуэзец бережно подал солонку молодому купцу. Иван медленно повернул её в ладонях.
Никитин тоже вгляделся в солонку. Ничего не скажешь, баско смастерили, хотя такую срамоту на стол не поставишь.
Однако лицо Ивана сказало ему, что тот видит больше, чем сам Никитин.
— Испугал он её,— смущённо шепнул Иван.— А сам, вишь ты, уверенный…
— Кто работал вещицу-то? — спросил Никитин.
— Большой мастер. Его убили.
— За что?
— Восстала чернь — мелкий, голодный люд Венеции, и он пошёл с чернью.
— Против бояр ихних, что ли?
— Да, против знати.
Как-то по-новому увиделась Никитину солонка с надменным лебедем и поникшей жёнкой.
— Жаль молодца! — качнул он головой.
— Ему ещё повезло! — с внезапной ненавистью в голосе ответил генуэзец.— Победители жалели, что не могли захватить его живым. Эти клятвопреступники и негодяи заперли бы мастера в башне под свинцовой крышей. Двадцатилетние, просидев в той башне год, становятся стариками!
Генуэзец немного остыл и, заворачивая солонку в бархат, спросил Ивана:
— Не чеканишь ли ты сам?
— Пишет! — сообщил Никитин.
— Иконы? Я видел работы вашего живописца Андрея Рублёва. Но он не любит земли, он отрешился от неё. Хотя его боги и добры… Ты тоже пишешь иконы?
Иван кивнул.
— Принеси их мне, покажи. Меня зовут Николо Пиччарди[17]. Друзья думают, что я кое-что смыслю в резце и кисти.
В тот раз Никитин и Иванка так и ушли. Никитин объяснил спутнику, почему генуэзец ненавидит венецийцев: они, слышь, всю торговлю морем перехватили,— посмеялся и забыл о Николо. Но тот через несколько дней сам нашёл Афанасия на базаре, издали замахал ему, что-то гортанно крикнул.
Он продрался к Никитину сквозь толпу, чуть не потеряв берет, возбуждённый, взъерошенный, как весенний воробей.
— Я видел иконы твоего брата! — кричал Николо.— Он ещё младенец! Да, да, ещё младенец в живописи! Но тот, кто видел его мадонну, влюбится в неё!
Это было так неожиданно, что Афанасий расхохотался.
— Ну, Никола! Хватил! В богоматерь… Влюбится… О господи!
Никитина разобрало, а иноземец затряс тонкими ручками в воздухе, что-то обиженно залопотал:
Афанасий тронул Пиччарди за рукав:
— Извиняй смех мой. Чудно больно… Ладно! Понравилась икона, стало быть?
Генуэзец принялся хвалить Ивана, удивляться ему.
