— Ему нужно учиться, учиться! — убеждённо твердил он.
— В монастырь, стало быть, идти? — серьёзно спросил Никитин.
— Почему в монастырь?
— Где ж ещё иконы пишут да учатся?
Генуэзец сокрушённо задумался.
— Только не в монастырь! — сказал он.— Я знаю монастыри и монахов. Они высушат его талант, они сотрут со щёк его мадонны румянец юности… Нет, не в монастырь!
Никитина задело то, как иноземец говорит о православной церкви.
— В монастырях наших вельми учёны и мудры мужи есть! — сухо ответил он.— Праведны и суете мирской не потворцы.
Не удержавшись, он добавил:
— Что-то из Царьграда не к вам, а к нам, на Москву, святые отцы едут!
Генуэзец с сожалением поглядел на Афанасия, на Илью Козлова, подёргал кружевной воротник, пробормотал что-то непонятное и пошёл в сторону, нахлобучив берет.
Не утерпев, Афанасий вечером недружелюбно спросил Лаптева:
— Продать, что ли, хочешь икону? По базару-то носишь?
Иван покраснел, опустил голову, принялся мять руки.
— Показал бы уж, что ли… Какие такие чудеса на ней?
Иван ничего не ответил, только ещё больше согнулся.
И чего он упрямится? Афанасий никак не мог взять этого в толк. Наутро Никитин, как бывало, позвал Иванку с собой. Тот вскинулся, воспрянул, так и брызнул лучистой улыбкой.
«А господь с ней, и с иконой-то этой!» — подумал Никитин.
Дружба их опять окрепла, словно и не омрачала её минутная размолвка. Но Никитин не мог забыть восторженных похвал генуэзца и нет-нет да возвращался мыслью к ним. И на Иванку глядел уже не по-прежнему, покровительственно, а с уважением.
Эта перемена смущала Ивана.
Однако не всё в Нижнем Новгороде шло безоблачно. Случались и неприятности.
Однажды, подхваченные кричащей, разгорячённой толпой, Никитин, Лаптев, Микешин и Илья Козлов, ворочая плечами, тыча кулаками, пробились к лобному месту.
Казнь уже началась. Посреди деревянного помоста, привязанный лицом к столбу, обвисал человек в спущенной рубахе, в белых холщовых портах.
Сбоку, на краю помоста, сложив руки, в которых белела зачитанная грамота, неподвижно чернел приказной дьяк.
Коренастый курносый малый в красной рубахе — палач, пересмеиваясь с кем-то в толпе, расправлял кнут. Дьяк кивнул. Палач тряхнул волосами, согнал с лица смех, шмыгнул два раза носом, примерился и отвёл руку…
В наступившей сразу тишине слышно стало, как шваркнул по доскам настила и свистнул широкий сыромятный хвост. Привязанный к столбу дёрнулся и закричал звериным, бросающим в озноб криком. Хвост с первого удара пробил на нём кожу. Брызнула на помост, потекла на порты человека кровь.
— Помрёт…— страдальчески сказали рядом с Никитиным.
Человечек в сером армяке, тощий, словно озябший, сморщив маленькое лицо, следил за казнью.
— За что казнят? — спросил Никитин человечка.
Тот зажмурился и не ответил, потому что второй раз свистнул хвост и второй раз вскинулся, но тут же оборвался звериный крик…
Человечек, побледнев, открыл глаза.
— Во, с двух раз…— выговорил он.
Опять свистнуло, послышался тупой удар, но крик не повторился.
— За что? — ещё раз спросил Никитин, крестясь.
— Купец, вишь, был он,— тихо ответил человечек.— Вот возьми да и набери товару в долг, да и проторгуйся. Отдать-то нечем, в кабалу идти надо, а у него семья. Ну, бежать задумал… Вот поймали.
Никитин невольно перекрестился ещё раз.
— Помилуй, господи! — сами шепнули его губы.
Когда развязали веревки, тело битого с мягким стуком упало возле столба. На распоротую кнутом спину палач накинул только что содранную шкуру овцы.
— Не поможет! — уныло сказал человек.— Он ему до дыха достал… На погост теперь…
Толпа, бурля, начала растекаться. Никитин увидел обескровленное лицо Ивана, крепко сжал ему плечо.
Микешин стоял серый, губы у него прыгали, он не мог произнести ни слова.
Когда отошли от страшного помоста, Иван с болью выговорил:
— Не бегать бы ему: страшно так-то умирать!
— В кабале жить страшнее! — сурово оборвал Никитин.— Человек без воли — птица без крыл.
Беспокойство охватило Никитина после зрелища казни. Ожидание посла ширваншаха делалось уже невыносимым. Раздражал осенний холодок по утрам, сердили перепадавшие дожди. Нижний сразу стал скучен.
— Где же этот чёртов Хасан-бек? — ругались купцы.
Микешин перестал ехидно улыбаться, жался к людям, часто нерешительно поглядывал на Никитина. И неожиданно признался ему, что послан Кашиным следить за его торгами… Никитин так тряхнул Митьку, что у того стукнули зубы.
— Вор я, что ли? — бешено крикнул Никитин.— А ты хорош!
Микешин тотчас подхватил:
— Слышь… А мы ладком, ладком. Скажем сами цену-то Кашину, а остаточек нам. Пополам, а? Я где хошь подтвержу…
Никитин, метавшийся по избе, встал как вкопанный:
— Что?!
Микешин медленно пополз по лавке в дальний угол, вбирая голову в плечи и закрывая лицо ладонями.
— Хе-хе…— задребезжал его испуганный голосок.— Поверил… Шутил я… Слышь-ка… Хе-хе… Шутил!
— Ладно! — оборвал Никитин.— В Твери, как вернемся, поговорим.
А через день в избу ввалился Харитоньев, уходивший на пристань:
— Приплыл посол-то! Не один, с купцами московскими да с тезиками. Богатый струг у самого-то! Тридцать кречетов, слышь, в подарок ширванше везет!
