Все не случайно полностью

Если с Юлиного поступления в институт до ее замужества наши отношения колебались волнообразно, от хороших до плохих, то с рождением первого ребенка они окончательно испортились. При хорошем воспитании это никак внешне не выражалось, но внутренние движения души никто не отменял. Мальчик родился беспокойный, но поскольку у меня и своя девочка была беспокойной, то я это восприняла как нормальное явление. Спокойные дети родятся редко. По сравнению с моими мытарствами в Юлином младенчестве ей стало проще: и время изменилось, и наши возможности стали другими. У Юли было свое жилье, уже не бедствовали ни она, ни мы, целый день у них находилась няня, и даже имелось такое полезное новшество как «радионяня», позволяющая спокойно заняться другими делами, а еще – одноразовые подгузники и трусики, соски и бутылки всех сортов, не говоря уже о холодильнике и стиральной машине. Всего этого у меня не было, когда родилась Юля, хотя, конечно, никакое техническое новшество не заменит любящих рук, губ и глаз.

Когда малыш не спал ночами, они с мужем выбились из сил и Юля позвала меня на помощь. Я очень хорошо помнила то свое состояние, настолько хорошо, что сразу поняла – я на помощь прийти не смогу. Мы сразу стали предлагать варианты: может быть, взять еще одну ночную няню, чтобы они с мужем могли по очереди отсыпаться у нас. Ночь Юля и няня находятся с беспокойным ребенком у них дома, а Игорь спит у нас, ночь – наоборот. И оплачивать будем мы. Но Юля отвергла наше предложение с обидой и даже негодованием: она восприняла его как мой предельный эгоизм. Нужна была я. А я не могла прийти на помощь и заменить их на ночь. Я не могла себе это даже представить – я надорвалась еще тогда, когда Юля была младенцем. Надорвалась так сильно, что помню это состояние каждой клеточкой кожи до сих пор. Не говоря уже о том, что было мне на тот момент пятьдесят пять лет и я стала больше уставать. Раньше я могла с утра переделать множество домашних дел и вечером играть спектакль, а теперь понимала, что в день спектакля я больше ничего делать не могу – иначе не хватит сил. Я продолжала активно работать в театре, выпустила новый спектакль, но самая главная причина все-таки в невозможности снова оказаться с плачущим ребенком в ночи. И я не могла признаться ей в истинной причине, потому что ее бы это обидело. Как-то Володя, проезжая с Юлей мимо нашего старого дома, вскользь заметил, как тяжко нам было в ее младенчестве, мол, только отдашь в ясли в надежде передохнуть, а оттуда звонят: ребенок заболел. Юлю даже это очень обидело, но ведь это правда: возможности передохнуть до Юлиных трех лет у нас совсем не возникало. И никого, кто мог бы хоть чем-то помочь, не было тоже. Понять меня сможет, наверное, только тот, кто оставался с новорожденным один на один двадцать четыре часа изо дня в день. Часто потом слышала, как смертельно устают с новорожденным и молодая мама, и мама молодой мамы, и ее бабушка, и как не хватает шестерых рук. А у меня – только две, только на них я могла рассчитывать…

Обида у Юли на меня была громадная. Я, конечно, приходила, когда могла: вечерами няня у них не оставалась, и я с удовольствием сидела с малышом, когда могла, а Юля с мужем куда-нибудь даже выбирались.

А ночью я не могла…

Мне был очень дорог этот малыш, я легко находила с ним общий язык. Однажды, когда он отчаянно плакал, я, не зная, чем его утешить, стала целовать его пяточки и крохотные пальчики на ножках. Он вдруг замер, перестал плакать, внимательно на меня посмотрел и, мне показалось, принял меня в свой детский мир. Всякий раз, когда я оставалась с малышом, я получала почти официальную благодарность от его родителей. Дважды мы с внуком вдвоем даже ездили отдыхать в Турцию.

Когда через пять лет у Юли родилась девочка, меня уже не звали с ней посидеть даже изредка. У Юли появился опыт, исчезла паника, и няни вступили в свои полноценные права – у каждого ребенка была своя. А меня Юля окончательно причислила к жестоким эгоистам.

Я не считала и не считаю себя виноватой в том, чего не могла сделать, но Юля – возможно, не специально – вела себя со мной так, чтобы я себя виноватой чувствовала. Однажды на мое робкое оправдание, что я не так молода и что у меня работа, Юля даже сказала, что это наше «лицедейство» вообще гроша ломаного не стоит по сравнению с рожденным ребенком! То есть – и театр, и мою работу, которой я отдала всю жизнь и считала служением высшей цели, можно было бы и не считать чем-то важным! Вот рожденный внук – это самое важное на земле. Я понимала, что для мамы дитя – это самое большое сокровище, и возражать не стала. В тот момент я впервые поняла, что перестану вообще Юле возражать.