У меня нет ни единой претензии к моей маме. Я видела, как ей тяжело. Я легко прощала ей несправедливость по отношению к каким-то моим проступкам, потому что понимала ее тяготы и принимала ее всей душой. Конечно, еще и бедность прекрасный педагог. Мы, дети, не просили у своих мам позволения надеть красивую одежду на дискотеку. И одежды не было ни у кого, и дискотек тоже. А в условиях относительного благополучия воспитать ребенка правильно оказывается намного сложнее. А мы как раз то самое поколение, которому досталась и дичайшая послевоенная бедность, но и первые, пусть небольшие, накопления появились тоже у нас, у нашего поколения. И первые отдельные квартиры, и первые поездки за рубеж. Мы были первые, кому разрешили менять советские рубли на валюту, и первые начали оглядываться по сторонам и сравнивать свои приобретения с соседскими и, к сожалению, бездумно кичиться своим «богачеством». Естественно, и дети не избежали этого соревнования под названием «на ком фирма богаче и круче». Нашей девочке было тяжело. Мы ей в школу ничего такого надевать не разрешали.
Да, все опираются на свой опыт и растят своих детей или так же, как растили их самих, или совершенно по-другому. Я готова просить прощения за невольно нанесенные дочери обиды – именно невольно, потому что, оглядываясь на нашу жизнь, я не могу себя обвинить ни в невнимании к ее проблемам, ни в безответственном отношении к маленькому человечку. Я бесконечно ее люблю. Своих родных – и маму, и Юлю, и Володю – я люблю даже не совсем нормально, а как-то болезненно остро. Я все еще продолжаю беспокоиться за Юлю и, наверное, никогда не смогу перестать. Только теперь я это от нее стараюсь скрыть. Она взрослый, умный и успешный человек, но я-то все равно вижу в ней ту маленькую девочку, которую только мама может защитить от всего плохого на свете. Защитить материнской любовью, сильней которой нет на планете Земля.
Первое недоразумение со СМИ случилось у меня еще в травоядные советские времена после выхода «Москва слезам не верит» – редакция посчитала возможным сократить интервью со мной. Скорее всего, журналисты решили, что эффектнее представить актрису, сыгравшую Катерину, в схожих с киногероиней обстоятельствах – такой же лишенной поддержки родных и потому несчастной. Но я-то рассказывала подробно и как помогали мне мама с отчимом, и как я им благодарна! Все слова любви и благодарности вырезали, что исказило смысл мною сказанного. И мама смертельно обиделась. Объяснить маме, что я все говорила по-другому, было совершенно невозможно – мы все свято верили печатному слову. Это принесло мне много горя. Я так любила маму, и мне было невыносимо видеть, как она молча страдает от того, что вырастила неблагодарную дочь, да еще и лгунью. С тех пор я проверяю каждое слово в интервью и настаиваю, чтобы написано было так, как
Но этот случай выглядит даже безобидно на фоне того, что стало происходить в желтой прессе в 90-е, да и продолжает происходить в современных медиа, где, например, некие «очевидцы» могут свободно рассуждать о нашем разводе с Меньшовым и его причинах.
И больше всего огорчает то, что люди верят. Привычка верить слову, напечатанному в газете или сказанному с телеэкрана, в нас по-прежнему крепка: сама часто верю, пока не прочту явную чушь о человеке, которого хорошо знаю, или о себе, или – еще один распространенный сюжет – о «внебрачном сыне» Володи.
Валентина Леонтьева, ведущая программу для малышей, любимая тетя Валя, с которой я знакома не была, а Володя был, но шапочно, на какой-то общей встрече вдруг сказала ему:
– А ты знаешь, что у тебя сын растет? И даже вырос! И у него уже свой сын, твоя копия!
– Нет, не знаю, – сказал растерянный Меньшов.
– Так вот, знай!
Ошарашенный Меньшов пришел домой и сообщил нам с Юлей, что у него вроде бы есть сын, что он за собой такого греха не помнит, но кто его знает, может, и есть, отпираться не станет, так что придется знакомиться… Мы с Юлей сказали, что вообще-то именно нам знакомиться совсем необязательно: как мы поняли, дядя-то уже взрослый. И спросили, чего хочет этот самый сын и откуда он взялся. Володя ответил: «Да вот, Валентина Леонтьева сказала, что ей подруга сказала, что у нее от меня сын. Поделилась своей драмой… Пока это вся информация…»
За четыре года, которые мы жили врозь, мог и не один сын, наверное, появиться, поэтому мы отнеслись к известию спокойно. Ну, сын так сын. Но Володю сказанное Валентиной Леонтьевой взволновало и он решил разобраться в истории. Нельзя так бросаться словами: у тебя, мол, сын есть! И даже внук, твоя копия. Если есть, значит, надо признавать, а если сплетни – забыть!
