– Бедная Ава! Если сбудется худший сценарий, если проклятие реально, куда ни кинь – всюду клин. Мой папа был чудовище, твой – человек-загадка, возможно, какой-нибудь Джек Потрошитель.
Я только вздохнул:
– Но может, мой отец – прекрасный человек.
– Прекрасные люди семью не бросают.
– Ты же бросил Аву.
Его голос сорвался на глухое рычание:
– Она мне не семья. Я никогда не говорил, что хочу стать отцом.
Иногда человек что-нибудь скажет, сболтнет не подумав, и его фраза подсказывает тебе готовое решение. Едва Эймон сказал, что не хочет быть отцом, меня осенило: а я, напротив, хочу быть отцом Авиного ребенка. Хочу больше всего на свете. В одно мгновение я понял: я люблю ее и хочу прожить с ней всю жизнь до гробовой доски, если она возьмет меня в мужья. Неважно, что ребенок от Эймона, неважно, что на ребенке проклятие. И главное, мне совершенно неважно, что у Авы Малколм поехала крыша. Я хочу быть с ней и готов сделать все, чтобы осуществить эту мечту.
Когда я сказал об этом Эймону, он приподнял руку и перекрестил меня. Благословил, так сказать.
– Не знаю, кто ты – идиот, мазохист или святой. Сам понимаешь, с возрастом мы не становимся лучше – в нас просто укореняется то, что уже заложено с детства. Если Ава сейчас с прибабахом, дальше будет только хуже.
– Знаю. А если она в своем уме?
– Допустим. Но какова альтернатива? Если она не свихнулась, то проклятие реально, и ты тоже здорово влип. Только в дерьмо другого сорта. Так или сяк тебя ждет веселая жизнь.
– Это мы еще посмотрим. Вообще-то она сегодня идет в клинику. Получать анализ ДНК.
Эймон набрал в грудь воздуха. Мрачно выдохнул:
– О-ох! Позвони, скажи результаты, ладно?
– Ладно. – Я протянул ему руку.
Рукопожатие было долгим.
Эймон улыбнулся:
– Ты хороший человек, серьезно. Не бросишь Аву, что бы ни стряслось. Настоящий герой.
– Эймон… мне пора идти, но расскажи-ка про мороженых зверушек.
– Нет, сейчас тебе этого лучше не знать. Возможно, она это только со мной проделала. Забудь, что я об этом говорил. – Он снова хлопнул меня по плечу и первым вышел из бара.
Я вернулся в квартиру Авы. Ее не было дома. Я открыл дверь своим ключом. На столике в коридоре, на самом заметном месте, лежала стопка бумаг, а сверху – желтый листок. Надпись крупными буквами, черным по желтому: «ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИ». Я взял листки и увидел, что на верхнем еще что-то написано, помельче.
«Это результаты анализов ДНК. Оказалось, мой ребенок – не от тебя и не от Эймона. Я трусиха, у меня не хватило храбрости подождать тебя здесь и сказать самой. Посижу до вечера у сестры, потом вернусь. Пожалуйста, дождись меня, чтобы мы могли как минимум поговорить. Прости, что солгала тебе, когда клялась, что не была с другими мужчинами. За то время, пока мы вместе, у меня были другие.
Тебе, возможно, без разницы, но я хочу тебе сказать: насчет Ламии и проклятия я сказала чистую правду. Кто отец ребенка, я не знаю, хотя до сегодняшнего для была уверена: либо ты, либо Эймон. Но Ламия – не выдумка. Проклятие – не выдумка. И то, что я тебя всей душой люблю и уважаю, – не выдумка. Пожалуйста, дождись меня. Я этого не стою, но прошу тебя: дождись».
Я остолбенел. Попытался прочесть, что написано на других листках: сплошные цифры и графики, только в конце заключение, которого я не мог понять, потому что в мою бедную голову и так уже ничего не вмещалось.
Как был, в плаще, с бумагами в руке, я вошел в гостиную и сел на диван. Диван, где мы столько раз вели задушевные разговоры, и занимались любовью, и просто сидели бок о бок, наслаждаясь тем, что вместе сидим и молчим, читаем или просто дышим. Я снова попытался просмотреть бумаги. Напрасный труд. Вытянул руку, чтобы швырнуть их на журнальный столик.
На столике лежал крупноформатный альбом художественных фотографий, которого я раньше не видел. Название – «Остановленные мгновения». Внутри – поразительно четкие снимки, на которых изображены исключительно мертвые животные, рыбы, рептилии… вся фауна в замороженном виде. На каждом снимке – замороженные тела: лежащие на спине, или на боку, во льду на рыночных прилавках, или на пустых заснеженных дорогах – видимо, сбитые машинами. Дивно красиво, шокирующе-жутко, пронзительно – вызывает целую гамму чувств. Перелистывая альбом, я вспоминал вопрос Эймона про мороженых зверушек. Он говорил про книгу? Или не только?
Просмотрев с десяток фотографий, я дошел до страницы с обтрепанной закладкой. Наверное, на этом месте альбом раскрывали вновь и вновь. Фотография кардинально отличалась от остальных. Женщина в черном держит на руках младенца. Идет снег – весь мир вокруг женщины бел. Она и ребенок – единственные цветные пятна. Но младенец у нее на руках – насколько его видно, женщина словно загораживает его от объектива – кажется неживым и совершенно белым, точно и он заморожен, как остальные «модели» фотографа.
