Он почти успокоился. Взял ее руку, теребит пальцы, потом Майя ловит вдруг на себе его внимательный взгляд. Какие глаза! Отчего-то делается вдруг неловко и стыдно. Сердце сразу — ух! Куда-то в пустоту. И сладко, и страшно. Бывают же на свете…
— Мы пока никому ничего не будем говорить. Поняла?
— Нет.
— Я тебя никогда раньше не видел. А ты меня.
— Вы можете делать свои разоблачения, где хотите и когда хотите!
— Вот дура! Глупышка, я хотел сказать. Во-первых, зови меня Эдиком, я не такой уж старый, и на ты. Во-вторых, откуда этот пафос? Ты не в театральное училище приехала поступать?
— Да. В театральное, — Майя краснеет и опускает глаза.
— Забудь. Как актриса ты ничего из себя не представляешь. «Вы можете делать свои разоблачения!» Фу ты, какая пышная фраза! Из какой это пьесы? Уж точно из плохой, лучше бы я этого никогда не слышал. А, может, ты сериалов насмотрелась, глупышка? Сколько тебе лет? Ах, да! Девятнадцать, как и Машке. Небо и земля. Ладно, пойдем пить кофе. Если хочешь стать актрисой, делай вид, что мы с тобой встретились впервые в жизни у этой самой калитки. Тренируйся, девушка, тренируйся! Поняла? Ну, ну, очнись!
Больше всего на свете Майе хочется сказать «нет» и убежать из этого дома. Но блондин ее словно околдовал. Она кивает и бредет за ним к дому. На веранде Ольга Сергеевна уже накрывает на стол.
— А вот и чай! Доброе утро, Эдик! Я сейчас кофе сварю, с медом, с корицей, как ты любишь! Ах, да ты еще больше похорошел!
— Благодарю, домохранительница Ольга Сергеевна! Все видят, что я еще больше похорошел, но, слава Богу, не видят, что еще больше задолжал.
— Зайди попозже ко мне в комнату, — услышала Майя тихий шепот «домоправительницы». Должно быть, денег собралась дать. Эдик нравится всем женщинам без исключения, тут уж ничего не поделаешь.
— Доброе утро, мой любимый внук! — это Олимпиада Серафимовна. — Ах, хорош! Вот если бы взять тебя да Егора.»
— Слышал, слышал, бабушка. Ты каждый раз это говоришь. Но что ж тут поделать: каждому свое.
Вера Федоровна взволнована приездом единственного сына. Женщины при появлении Эдуарда-младшего словно преобразились. В самом деле, как приятно смотреть на его красивое лицо, слушать его обольстительный голос! Когда в доме такой мужчина, представительницы противоположного пола стараются принарядиться и становятся записными кокетками. Напряжение возникает, когда на веранде появляется Георгий Эдуардович. Кивает Майе, матери и настороженно смотрит на старшего сына:
— Эдик? Зачем ты здесь?
— Я к маме приехал. И ты мне вроде как отец.
— Вроде как.
«Неужели знает?» — прищуривается красавец. Ах, мама, мама! До поры до времени надо быть осторожнее!
— Лучше бы ты…
— Эдик!
Это приветствие похоже на крик раненой птицы. Девушка Настя и радостна, и обижена. Но при посторонних отношения выяснять нельзя. Она слишком хорошо воспитанна.
— Здравствуй, Эдик! Я так рада. Без тебя здесь скучно.
— Доброе утро, — а это появилась Нелли Робертовна. — Эдик, наконец-то ты объявился! С Марусей уже познакомился? Всех прошу за стол.
Одна из непроданных еще картин Эдуарда Листова «Летнее утро» висит на стене в холле первого этажа. Каждому приходится проходить мимо нее по много раз за день. У домочадцев картина вызывает легкое недоумение.
…— но почему-то природа, которую писал папа, не похожа на ту, что окружает нас здесь, в этом Подмосковном лесу.
— Он тебе не папа.
— Уж извините, я так привыкла.
— Братец видел, должно быть в окно, что я приехал, и прячется теперь в своей комнате. Недоумок. Простите, маман.
— И почему, ма шер, ты так не ладишь со сводным братом?
— Он идеалист. Но идеалист везучий. Есть идеалисты невезучие, им не повезло с родителями, и посему приходится рано или поздно расставаться с идеалами. Человек, борющийся за существование, сбрасывает их, как ненужный балласт. Идеалы Хоронит навечно детскую наивность, честность, потом доброту, следом принципиальность, порядочность, ну и так далее, согласно списку. Порядок вышеперечисленного каждый выбирает для себя сам. Я, например, первым делом избавился от застенчивости. А нашему Егорушке повезло. Он всю жизнь может забавляться за папин счет. Раз такое огромное наследство обломилось.
— Еще ничего не ясно.
— Что, и завещание еще не читали? Ну, вы даете, господа!
— Эдуард!
— Доброе утро.
— Что, голод сильнее принципиальности? А поклялся, что не сядешь со мной за один стол и куска хлеба в моем присутствии не съешь.
— Это не твой дом.
— Значит, не сядешь именно в моем? Тогда надо было уточнить.
— Ты… ты плохой.
— Юродивый. И лечится твое юродство очень просто. Тебе надо работать.
