Эдит не ждёт от меня ответа. Она даже не требует обещаний. Просто вновь смотрит на костёр, на пляску перед ним. Потом указывает на что-то по ту сторону огня, среди собравшихся, и я замечаю знакомые черты Арлана, такие похожие на Лирины. Он наблюдает за происходящим с любопытством.
— У тебя тоже был брат, хоть ненадолго, верно?
Я сглатываю.
На протяжении многих лет мы изучали его, готовились к этой связи, которая не выглядела ни тёплой, ни заботливой. Всё изменилось, когда Арлан исчез. Лиру учили, что она должна чувствовать стыд, а может, даже страх: страх, что её могут связать с предателем короны.
— Я не успела его узнать.
— Но он знал Лиру. Сегодня он спрашивал меня о ней. Хотел узнать, говорили ли мы, что я думаю обо всём этом, о её роли в революции.
— Он не доверяет? — уточняю я.
— Думаю, он так рад переменам в сестре, что просто не может в это поверить.
— И он не ошибается, — признаю я, ощущая укол вины.
— Кириан сказал мне, что вы не можете рассказать ему правду. Не сейчас, пока у него есть связь с королём Нумы и война продолжается.
— Нет. Не можем.
Некоторые из Волков отделяются от общего круга, хватают за руки тех, кто просто наблюдает, и утягивают их в танец.
— Он был всего лишь ребёнком, когда потерял родителей, и оставался ребёнком, когда потерял сестру, которая его отвергла. — Она делает паузу, задумчиво. — По крайней мере, у Кириана, Авроры и меня всегда были друг друга.
Что-то внутри меня сжимается. Я понимаю. Я знаю, что значит иметь кого-то, кто удерживает тебя от тьмы, а затем потерять его. Я там была. Это случилось со мной, когда я потеряла ребят Бреннана.
Я не говорю ничего. И не нужно. Эдит смотрит на меня в последний раз, прежде чем скрыться в толпе.
— Помни про полутона, — говорит она на прощание, а затем исчезает.
Я пробираюсь через людей, обходя костёр с другой стороны. Арлан замечает меня ещё до того, как я подхожу, следит за каждым моим шагом, но не двигается и не отводит взгляда.
Я останавливаюсь перед ним. За моей спиной звучит барабан, задавая дикий, хаотичный ритм.
— Меня зовут Одетт, — представляюсь я.
— Знаю. Ты ведьма, которая убила того капитана.
Я чуть улыбаюсь.
— А ты — тот, кто спас Волков от резни.
Он выглядит немного удивлённым.
— Арлан, — произносит он.
— Рада познакомиться, Арлан.
Чувствую, как меня кто-то хватает за запястье, и оборачиваюсь вовремя, чтобы увидеть одного из танцоров в маске, который настойчиво тянет меня за собой. Маска деревянная, тяжёлая и грубоватая, вырезанная и расписанная наскоро, что придаёт ей ещё более первобытный вид, в полной гармонии с праздником и ритмом танца.
Я уже собираюсь отказаться, но затем оборачиваюсь к Арлану, протягиваю ему руку — и прежде чем он успевает что-то сказать, Волк утягивает нас обоих в пляску.
Суровое выражение лица сменяется удивлением: приподнятые брови, чуть приоткрытые губы… но он не отдёргивает руку и не отказывается от танца, когда мы сливаемся с остальными фигурами, движущимися в свете костра.
Наказание
Ведьмы, ведущие свой род от Мари, носят её имя с гордостью:
Дочь Мари.
Из поколения в поколение они передают предание о том, что их магия не знает границ, потому что первая из них, Первая Дочь, была так любима богиней всех богов, что та не поставила никаких преград в её силе.
Говорят, что богиня была молодой матерью, ослеплённой любовью, и что это дитя она любила, как никого прежде и никого после.
Легенда гласит, что, несмотря на волю богини, девочка, обладавшая силой штормов, огня, земли и моря, родилась смертной, соединилась с человеком, родила трёх детей, наделённых той же силой, и умерла в старости.
Соргинак передают эту историю с гордостью, как часть своего наследия. Они забыли об утрате и разорении. А может, люди, пересказывавшие сказание, просто не знали об этой части. Они не были свидетелями страданий матери. Они не чувствовали, как разломалась сама реальность, когда Мари увидела смерть своей дочери.
Из той потери, из той бездонной боли родилось небо, то, что смертные теперь называют обителью богини. Прежде там не было ничего, но Мари обезумела при мысли о том, что потеряет свою дочь навсегда, на всю вечность.
Из её ярости и скорби возникло это вечное место, расположенное за пределами смертной жизни, чтобы мать и дочь могли быть вместе всегда.
Но смертные не догадываются, что природа требует равновесия, и существование небесного мира требует также существования ада, который должен быть напитан и поддержан магией.
Мари не могла сделать этого, потому что тогда бы она оказалась скована тьмой и больше не смогла бы видеть свою дочь.
Тот, кто принёс жертву, кто связал себя с этим тёмным и вечным царством, чтобы обе могли быть вместе, — это тот, о ком ведьмы всегда забывают в своих историях:
отец.
Моё имя никогда не стоит рядом с именем Мари, хотя все её Дочери происходят от меня так же, как от неё.
