Вдруг Кириан протягивает мне руку, ладонью вверх, и, ещё не понимая, что он хочет, я замечаю повязки на его пальцах. Мои собственные пальцы тянутся к ним раньше, чем я успеваю остановиться.
— Я ведь и тебя ранила, — вырывается у меня почти шёпотом.
На второй фаланге каждого пальца бинты, так же как на кончиках безымянного и мизинца, а на указательном и среднем — ещё и на третьей. Между бинтами виднеется нетронутая кожа, но и там есть следы ожогов — не такие серьёзные, чтобы их забинтовали.
Кириан мягко убирает мою руку, берёт другую, ту, что просил, и аккуратно сжимает её за запястье, будто держит что-то хрупкое и драгоценное.
Его большой палец скользит по ранам на моей коже, по пяти меткам от собственных пальцев.
— Мне кажется, в тебе что-то пробудилось, — шепчет он. — Что-то, что может навредить не только твоим врагам. И думаю… — он делает паузу, — ты могла бы научиться это контролировать.
— Я не понимаю, как это работает, Кириан. Не понимаю, откуда… это.
Слова застревают у меня в горле, пока я резким движением не освобождаю руку, затем вновь хватаю его и сжимаю его пальцы так, чтобы он не смог вырваться, но при этом стараюсь не причинить ему боли.
Стоит мне только захотеть — и его раны начинают заживать.
— Магия, — говорит он, наблюдая за преобразованием, — это магия, Одетт. Очевидно, в тебе больше силы, чем ты сама подозревала, чем тебе говорили эти мерзавцы. И я догадываюсь, почему.
— Почему? — осмеливаюсь я спросить.
— Потому что они тебя боялись. Возможно, боялись всех вас. Может, они опасаются того, на что вы способны. Или… может, ты особенная. Кто знает? Но факт остаётся фактом: они не были честны с тобой. И если они врали даже в том, что могли использовать в своих интересах, в твоей миссии, значит, их страх был слишком велик.
Я сглатываю.
Когда его раны полностью заживают, он не торопится снимать бинты. Его рука уходит за спину, в карман брюк, откуда он достаёт маленький флакон и несколько повязок. Затем снова протягивает мне руку. Его пальцы, привычные к мечу, касаются моей кожи так мягко, будто боятся повредить.
— Их страх вполне оправдан.
Его другая рука обхватывает мой подбородок, приподнимая его.
— Потому что они были глупцами, — шепчет он.
— А если ты не боишься, то ты просто безрассуден, — огрызаюсь я.
Он улыбается своей фирменной улыбкой — обольстительной и такой очаровательной, что мне трудно сопротивляться.
Что-то внутри меня рушится, распадаясь на части, и в то же время что-то другое начинает наполнять меня теплом. Это чувство не похоже на то желание, которое он вызывает своими лукавыми усмешками или своими намёками, заставляющими мечтать о его прикосновениях, о его близости. Нет, это другое. Более глубокое. Мягкое, но обжигающее, словно тёплое одеяло в зимний холод.
— Думаешь, я смогу подавить это?
— Думаю, ты могла бы сделать всё, что захочешь. — Он выпускает мою руку и пожимает плечами, сосредотачиваясь на бинтах. — Если ты хочешь отказаться от этой силы, это твой выбор. Но мне кажется, с ней ты могла бы сделать гораздо больше.
— Я не знаю, что делать с тем, чего не понимаю.
— Это нормально. Значит, сначала мы должны это понять.
Моё сердце пропускает удар.
— Мы?
Он не смотрит на меня, пока говорит, слишком сосредоточенный на флаконе, а затем на том, чтобы смочить пальцы и с предельной осторожностью нанести мазь на шрамы.
— Я буду рядом, куда бы ты ни пошла, где бы тебе это ни понадобилось, чтобы найти ответы… когда придёт время.
Но я знаю: это время не наступит, пока Сулеги не поддержит Волков в войне, пока война не разразится, пока Лира не поднимется на севере и не станет символом восстания. И, возможно, я… возможно, в обмен на эту поддержку, на это обещание… смогу подождать до тех пор.
Кажется, это честная сделка.
— А пока я перевяжу это, — объявляет он, беря бинты и возвращаясь к своей работе.
На несколько секунд между нами воцаряется тишина — она настолько тяжела, что кажется, будто давит на голову, на грудь…
Когда он заканчивает, Кириан делает попытку подняться.
Я хватаю его за руку.
Кириан смотрит на меня, слегка приподняв бровь.
— Уже поздно. Тебе стоит отдохнуть.
Между нами скользит что-то густое, почти ощутимое. В его голосе вдруг появляется мягкое, но тревожное предостережение, слегка хриплое и низкое.
— Останься, — прошу я.
Я не хочу слышать слова Ламии, её голос, называющий меня соргиной, не хочу слышать, как Тартало называет меня Дочерью Мари…
Тень мелькает в его глазах, скрываясь за полуулыбкой, кривящейся к левому уголку губ.
— Ты хочешь, чтобы мы спали вместе?
— Я не хочу спать, Кириан, — отвечаю я спокойно.
— И зачем тогда мне остаться? — с вызовом спрашивает он.
Я слегка приподнимаю подбородок, дерзко глядя на него.
— Ты собираешься заставить меня произнести это вслух?
Его взгляд скользит к месту, где мои пальцы сжимают его запястье, а затем медленно пробегает по моей руке, плечу и всему телу. Этот взгляд, будто касание, настолько ощутимый, что кажется почти осязаемым.
