— Кто?! Вара?! Да он через коня ласточкой — носом в дорожку летал. А майора Турбинского с ПХР помнишь?
— Турбинского?.. Не было такого майора. Вот майор Ростовцев — он нам шаг на плацу в три такта ставил, это точно.
— Какой Ростовцев, строевую Гвоздев вел! А майор Соломатин — стрелковую. А Бондарьков — разведку.
— Только не Соломатин, а Соломин. И он подполковник был. А вел тактику. Седоватый такой.
Оба уставились друг на друга подозрительно.
— Слушай, — задумчиво сказал полковник, — а ты где спал?
— У прохода, третья от стены. Под Иоаннисяном.
— Под Иоаннисяном Андреев спал, не свисти. Пианист.
— Какой пианист?! он и в строю-то петь не мог. А все время тратил на конспекты — лучшие в роте, по ним еще все готовились.
— Андреев, что я, не помню. А я спал у среднего окна.
— У среднего окна Германчук спал.
— Ну правильно. А я рядом.
— Рядом Богданов. Они двое сержанты были.
— Я! Я ефрейтор был.
— Ефрейтором Водопьянов был.
— А я кем был?! — завопил полковник. — А я где спал?! Развелось вас! историки! Тебе только мемуары писать!..
Капитан виновато выпрямился в кресле.
— Ты скажи точно — ты в каком году кончал?..
Самолет пошел на посадку.
— А Гришу, замкомвзвода, пилотку всегда ушивал, чтобы углами стояла, помнишь?
— Никак нет, не помню. А старшего лейтенанта Бойцова помните?
— Какого Бойцова?!
Полковник был раздражен. Капитан растерян.
— Что же это за белиберда получается, — недоумевал полковник. — Ничего не понимаю…
В аэропорту он взял капитана в такси. Приехали к подъезду с вывеской бронзой по алому.
— Вот оно! — сказал полковник.
— Оно, — подтвердил капитан.
Ветер нес по пляжу песок. Они долго искали укрытое место, и чтоб солнце падало правильно. Лучшие места были все заняты.
У поросшей травой дюны женщина постелила махровую простыню.
— Хорошо быть аристократом, — сказал мужчина, и женщина улыбнулась.
— Я пойду поброжу немножко, — сказала она…
— Холодно на ветру.
— Ты подожди меня. Я недолго.
— Хм, — он согласился.
Он смотрел, как она идет к берегу в своем оранжевом купальнике, потом лег на простыню и закрыл глаза.
Она пришла минут через сорок и тихо опустилась рядом.
— Ты меня искал?
Он играл с муравьем, загораживая ему путь травинкой.
— Конечно. Но не нашел и вот только вернулся.
Муравей ушел.
— Не отирая влажных глаз, с маленьким играю крабом, — сказала женщина.
— Что?
— Это Такубоку.
Мальчишки, пыля, играли в футбол.
— Хочешь есть? — она достала из замшевой сумки-торбы хлеб, колбасу, помидоры и три бутылки пива.
Он закурил после еды. Деревья шумели.
— Я, кажется, сгорела. Пошли купаться.
Он поднялся.
— Если не хочешь — не надо, — сказала она.
— Пошли.
Зайдя на шаг в воду, она побежала вдоль берега. Она бежала, смеясь и оглядываясь.
— Догоняй! — крикнула она.
Он затрусил следом.
Вода была холодная. Женщина плавала плохо.
Они вернулись быстро. Он лег и смотрел, как она вытирает свое тело.
Она легла рядом и поцеловала его.
— Это тебе за хорошее поведение, — дала из своей сумочки апельсин.
Подумать хотелось.
Мысль эта — подумать — всплыла осенью, после дня рождения.
Женился Иванов после армии. За восемнадцать лет вырос до пятого разряда. А в этом году в армию пошел его сын. А дочка перешла в седьмой класс.
Какая жизнь? — обычная жизнь. Семья-работа. То-сё, круговерть. Вечером поклюешь носом в телик — и голову до подушки донести: будильник на шесть.
Дача тоже. Думали — отдых, природа, а вышла барщина. Будка о шести сотках — и вычеркивай выходные.
Весь год отпуска ждешь. А он — спица в той же колеснице: жена-дети, сборы-споры, билеты, очереди, покупки… — уж на работу бы: там спокойней; привычней.
Ну, бухнешь. А все разговоры — об этом же. Или про баб врут.
Хоп — и сороковник.
Как же все так… быстро, да не в том даже дело… бездумно?..
И всплыла эта вечная неудовлетворенность, оформилась: подумать спокойно об всем — вот чего ему не хватало все эти годы. Спокойно подумать.
Давно хотелось. Некогда просто остановиться было на этой мысли. А теперь остановился. Зациклился даже.
— Свет, ты о жизни хоть думала за все эти годы? — спросил он. Жена обиделась.
Мысль прорастала конкретными очертаниями.
Лето. Обрыв над рекой. Раскидистое дерево. Сквозь крону — облака в небе. Покой. Лежать и тихо думать обо всем…
Отрешиться. Он нашел слово — отрешиться.
Зимой мысль оформилась в план.
— Охренел — в июле тебе отпуск?! — Мастер крыл гул формовки. — Прошлый год летом гулял! — Иванов швырнул рукавицы, высморкал цемент и пошагал к начальнику смены. После цехкома дошел до замдиректора. Писал заявления об уходе. Качал права, клянчил и носил справки из поликлиники.
— Исхудал-то… — Жена заботливо подкладывала в тарелку.
Потом (вырвал отпуск) жена плакала. Не верила. Вызнавала у друзей, не завел ли он связь: с кем едет? Они ссорились. Он страдал.
Страдал и мечтал.
Дочка решила, что они разводятся, и тоже выступила. Показала характер. Завал.
Жена стукнула условие: путевку дочке в пионерский лагерь. Он стыдливо сновал с цветами и комплиментами к ведьмам в профком. Повезло: выложил одной кафелем ванную, бесплатно. Принес — пропуск в рай.
