В мае жена потребовала ремонт. Иванов клеил обои и мурлыкал: «Ван вэй тикет!» — «Билет в один конец». Еще и новую мойку приволок.
Счастье круглилось, как яблоко — еще нетронутое, нерастраченное в богатстве всех возможностей.
Просыпаясь, он отрывал листок календаря. Потом стал отрывать с вечера.
Вместо телевизора изучал теперь атлас. Жена прониклась: советовала. Дочка читала из учебника географии.
Лето шло в зенит.
Когда осталась неделя, он посчитал: сто шестьдесят восемь часов.
Врубая вибратор, Иванов пел (благо грохот глушит). По утрам он приплясывал в ванной.
Чемодан собирал три дня. Захватил старое одеяло — лежать.
Прощание получилось праздничное. На вокзале оркестр провожал студенческие отряды. Жена и дочка улыбались с перрона.
Один, свободен, совсем, целый месяц — впервые за сорок лет.
В вагон-ресторане он баловался вином и улыбался мельканию столбов. Поезд летел, но одновременно и полз.
У пыльного базарчика он расспросил колхозничков и затрясся в автобусе.
Кривая деревенька укрылась духовитой от жары зеленью. Иванов подмигнул уткам в луже, переступил коровью лепешку и стукнул в калитку.
За комнату говорливый дедусь испросил двадцатку. Иванов принес продуктов и две бутылки. Выпили.
Оттягивал. Дурманился предвкушением.
Излучина реки желтела песчаной кручей. Иванов приценивался к лесу. Толкнуло: раскидистая сосна у края.
Завтра.
…Петухи прогорланили восход. Иванов сунул в сумку одеяло и еды. Выбрился. У колодца набрал воды в термос.
Кусты стряхивали росу. Позавтракал на берегу, подальше от мычания, переклички и тракторного треска. Воздух густел; припекало.
Приблизился к своей сосне. Он волновался. Расстелил одеяло меж корней. Лег в тени, так, чтоб видеть небо и берег. Закурил и закинул руку под голову.
И стал думать.
Облака. Речной плеск. Хвоинка покалывала.
Снова закурил. И растерянно прислушался к себе.
Не думалось.
Иванов напрягся. Как же… ведь столько всего было.
Вертелся поудобней на бугристой земле. Сел. Лег.
Ни одной мысли не было в голове.
Попробовал жизнь свою вспомнить. Ну и что. Нормально все.
Нормально.
— Вот ведь черт, а. — Иванов аж пот вытер оторопело. Ведь так замечательно все. И — нехорошо…
Никак не думалось. Ни о чем.
И хоть бы тоска какая пришла, печаль там о чем — так ведь и не чувствовалось ничего почему-то. Но ведь не чурбан же он, он и нервничал часто, и грустил, и задумывался. А тут — ну ничего.
Как же это так, а?
Еще помучался. Плюнул и двинул в магазин. Врезать.
Не думалось. Хоть ты тресни.
— Здравствуй, — не сразу сказал он.
— Мы не виделись тысячу лет, — она улыбнулась. — Здравствуй.
— Как дела?
— Ничего. А ты?
— Нормально. Да…
Люди проходили по длинному коридору, смотрели.
— Ты торопишься?
Она взглянула на его часы:
— У тебя есть сигареты?
— А тебе можно?
Махнула рукой:
— Можно.
Они отошли к окну. Закурили.
— Хочешь кофе? — спросил он.
— Нет.
Стряхивали пепел за батарею.
— Так кто у тебя? — спросил он.
— Девочка.
— Сколько?
— Четыре месяца.
— Как звать?
— Ольга. Ольга Александровна.
— Вот так вот… Послушай, может быть ты все-таки хочешь кофе?
— Нет, — она вздохнула. — Не хочу.
На ней была белая вязаная шапочка.
— А рыжая ты была лучше.
Она пожала плечами:
— А мужу больше нравится так.
Он отвернулся. Заснеженный двор и низкое зимнее солнце над крышами.
— Сашка мой так хотел сына, — сказала она. — Он был в экспедиции, когда Оленька родилась, так даже на телеграмму мне не ответил.
— Ну, есть еще время.
— Нет уж, хватит пока.
По коридору, вспушив поднятый хвост, гуляла беременная кошка.
— Ты бы отказался от аспирантуры?
— На что мне она?..
— Я думала, мой Сашка один такой дурак.
— Я второй, — сказал он. — Или первый?
— Он обогатитель… Он хочет ехать в Мирный. А я хочу жить в Ленинграде.
— Что ж. Выходи замуж за меня.
— Тоже идея, — сказала она. — Только ведь ты все будешь пропивать.
— Ну что ты. Было бы кому нести. А мне некому нести. А если б было кому нести, я бы и принес.
— Ты-то?
— Конечно.
— Пойдем на площадку, — она взяла его за руку…
На лестничной площадке сели в ободранные кресла у перил.
— А с тобой, наверно, было бы легко, — улыбнулась она. — Мой Сашка точно так же: есть деньги — спустит, нет — выкрутится. И всегда веселый.
— Вот и дивно.
— Жениться тебе нужно.
— На ком?
— Ну! найдешь.
— Я бреюсь на ощупь, а то смотреть противно.
— Не напрашивайся на комплименты.
— Да серьезно.
— Брось.
— А за что ей, бедной, такую жизнь со мной.
— Это дело другое.
— Бродяга я, понимаешь?
— Это точно, — сказала она.
Зажглось электричество.
— Ты гони меня, — попросила она.
— Сейчас.
— Верно; мне пора.
— Посиди.
— Я не могу больше.
— Когда еще будет следующий раз.
— Я не могу больше!
Одетые люди спускались мимо по лестнице.
— Дай тогда две копейки — позвонить, — она смотрела перед собой.
— Ну конечно, — он достал кошелек. — Держи.
Сидорков зашел в котлетную перекусить по-быстрому. Очередь пропускалась без проволочек.
За человека впереди котлеты кончились, и буфетчица отправилась с противнем на кухню.
