Он поехал в Приморье, стал звероловом и привез.
Ее жалели.
Она призналась, что могла бы полюбить такого человека, будь он только обязательно повыше ростом.
Он общался с одним профессором-хирургом от «Мира мудрых мыслей» до спецприемов самообороны и обратно, пока тот не удлинил ему ноги на десять сантиметров.
Увидев, она заплакала. И он тоже.
Они поженились.
…Через год, в мятом костюме, по обыкновению заполночь вернувшись от приятелей, он стал каяться.
— Я негодяй, — терзался он. — Я совершенно перестал уделять тебе внимание. Зачем ты только за меня вышла…
Цветущая жена мирно слушала радио, читала журнал, грызла яблоко, вязала шарф, а ногой гладила кошку, заменившую сданного в зоопарк тигренка.
— Должна же я была подумать и о себе, чтоб остаться наконец в покое, — кротко возразила она.
Я — женщина.
Это утверждение может дать повод поупражняться в остроумии моим знакомым, достоверно знающим, что я не женщина. А наоборот, мужчина. Но я выше этого. Я пишу рассказ о женщине. От имени женщины. Значит, сейчас я — женщина. Бесспорно. Таков закон искусства.
Итак, я женщина, и у меня есть все, чем положено обладать женщине. И я знаю, что чувствует женщина — могу себе это представить. Неплохо представляю. Ничего себе. Уже чувствую себя почти женщиной… нет, еще не вполне.
И тогда я устраиваю генеральную стирку, и сушку, и глажку, и уборку, и мою полы, и готовлю обед, и все это одновременно и в темпе, и бросаю курить, и скачу под душ, и взбиваю поредевшие волосики в прическу и спрыскиваю ее креплаком, и смотрю на часы, хватаю хозяйственную сумку и бегу в булочную.
И взяв хлеб, ватрушку, чай, песок, халву, масло, бублики и батончики, обнаруживаю, что кошелек остался дома. И возвращаюсь, и перед дверью обнаруживаю, что ключ-то внутри…
И я отправляюсь на поиски слесаря, и его нет дома, будьте уверены. А на улице минус двадцать, и через капроны здорово дерет.
Я звоню другу и, объяснив ситуацию, прошу ночлега. Он, свой парень, зовет безоговорочно.
Друг встречает меня: свечи в полумраке, вино и музыка. И начинает лапать, и я чувствую, что влипла. На дворе мороз, не погуляешь, но друг ужасно настойчив, и в конце концов я вынуждена уйти.
Слушайте, рассказ — это все ерунда, уже первый час, я продрогла, и если утром слесарь не откроет дверь, чтоб я могла сесть за машинку и начать: «Я — мужчина», то как быть…
— На вас на всех мужей не напасешься.
— Так я сама им запаслась! У меня есть!
— А есть — чо плачешь? Есть муж — плачут, нет — плачут. Плаксы.
— Так есть, только не со мной. Ушел, — ябедничает клиентка.
— Муж не комод, чтоб всю жизнь на месте стоять. Ноги есть — ясно дело, уйдет. — Хозяйка запахивает черный халат с драконами.
— Так он же мой, мой! — буянит незадачливая мужевладелица.
— Сегодня он твой, а завтра ты — не его. Рабовладение отменено. Твой — дак уж держи свой крест крепче.
— Как его удержать, если я его даже не вижу! Что я, фокусник?
— Хочешь иметь мужа — приходится быть фокусником. Муж не подпорка, он подхода требует. Есть муж — орел, без свободы зачахнет. Есть индюк, этого только корми да дай покурлыкать всласть. Есть цыпленок, этого за лапку привяжи, не то первой же кошке достанется. Есть попугай: в глазах пестрит, треску много, а толку шиш.
— Что за птицеферма… зоосад! Муж — это моя половина! Полменя!
— Самоходная твоя половина. Во сколько ж ты полсебя оценишь?
— Грош ему цена!
— Одна половина грош, а другая одета на три тыщи. Ты арихметику проходила? Верну тебе твой грош за триста рублей.
— А говорили пятьдесят.
— Пиисят тебе как раз развод встанет. А он инженер, в заграницы ездил, сама сказала. А она-то — кандидат наук. А ты кто против нее? — половина своего бывшего гроша, вот ты кто без него.
— Сто, — набавляет несчастная половина гроша.
— За сто достань себе путевку в санаторий нервы лечить.
— Двести.
— За двести купи сапоги и бегай в них за мужем, пока не сносишь.
— Скр-ряга! — гаркает с люстры попугай, плюясь семечками.
Террористический вопль парализует жертву: деньги отсчитываются. Хозяйка гасит «Мальборо» в пепельнице-черепе и намешивает адскую смесь в кубке спортобщества «Урожай». Посетительница нюхает и бледнеет. Шепчет нечто ужасное; пьет. Глаза ее выпучиваются, парик соскакивает, вставная челюсть падает в кубок. Внутри нее вдруг пиликает гармонь, и она чревовещает неожиданным басом:
— Оох… глюк! Отравила, ведьма… Ну только вернись, я т-тебе.
Ворожея расшлепывает засаленные карты, суля марьяжному королю инвалидность первой группы и десять лет строгого режима. Посетительница бессильно икает, взор ее застлан фиолетовыми кляксами, как у курицы на насесте. Уходит боком на неверных ногах.
— Стоять!! — вопит попугай, гоняясь по комнате за мухой.
Посетительница пошатывается, стукается о косяк и исчезает.
Ворожея снимает халат, оставшись в джинсах и пуловере. Из-под стола достает пишущую машинку и стучит:
«В профком
Тьфутараканьского
дыркоделательного
объединения
«СКВОЗИТ»
