Левая рука работника медицины стала играть в китайские шары, а правая — в велосипедный насос.
— А-а-а-а-з-а-а-а-а! — пел Клецкин, переходя с драматического тенора на фальцет.
— М-м-м-м-м-м-м-м-м!.. — вторил нижний подголосок.
С сочным ванным чмоком целительница прервала процедуру и схватила пробирку:
— Сюда… сюда!..
Одним взмахом юный атлет отбросил казенную посуду и, подхватив даму под пуховые булочки, насадил бабочку на булавку. Она забила ножками, затрепетала крылышками, и от проникающих ударов нефритового стержня, казалось, даже розовые ушки оттопыривались от головы.
— Ах!.. ах!.. как же!.. как же!.. деньги, деньги! — дрожала и дергалась бабочка, изгибаясь и поддавая.
— Гусары денег не берут! — молодецки прорычал наш герой, переводя ее в коленно-локтевую позицию. Ударили вальки, ритмично зашлепало тесто, прорезался в сиреневом тумане нежный женский вскрик.
Дважды, и трижды, и четырежды прорезался вскрик, а после пятого раза брюзгливый голос сообщил:
— Я уже все локти стерла на этом полу! Ты скоро?
— Скоро, скоро, — поспешно и лживо пообещал пациент и посадил всадницу на мустанга.
— Ты меня проткнешь! — заверещала амазонка, взвиваясь под потолок.
— Тренируйся, бабка… тренируйся, Любка… — бормотал студент, направляя ракету в цель и на лету пронзая копьем кольцо.
Через полтора часа врачиха лежала на твердой клеенчатой кушетке, а Клецкин спрыскивал ее водой.
— Ты… кончил… зверь?… — слабым голосом спросила она, приоткрывая глаза. Глаза увидели несокрушимый рабочий молот, и интеллигентка потеряла сознание.
Она пришла в себя от запаха нашатырного спирта. Клецкин трудился над пробиркой.
— Что-то у вас не так организовано, — неприязненно сказал он. — Я уже мозоли натер!
— Где?
— Ну где? На руках.
— Приапизм. Перевозбудился, — поставила диагноз врачиха.
— Сухостой. От мандража, — перевел он на русский. — Так что, так и идти теперь на улицу — со стоячим и без денег?…
Она привела себя в порядок, ужаснулась зеркалу и стала возиться над ящичком в углу.
— Иди сюда. Раздвинь ноги… Вот так. Погоди… еще здесь.
Два проводка тянулись из ящичка. Их оголенные медные концы врачиха закрепила на Клецкине. Один касался кончика головки, а другой уткнулся в промежность позади раздувшихся и твердых райских яблок.
— Это должно помочь, — оценила она и стала верньером настраивать стрелку круглой шкалы.
Подтащила Клецкину столик, а вместо треснувшей пробирки поставила стакан.
— Внимание, — сказала она. — Постарайся попасть точно. Наклонись немного… вот так!
Клецкин прикрыл глаза и настроился испытать наконец заслуженный оргазм.
— Oп! — она нажала кнопочку. Бритвенной остроты меч разрубил его между ног. Огненные иглы вонзились в нежные нервы и рванули зазубринами. Он подскочил, надвое разрезанный лезвием. Дыхание остановилось, глаза выпучились, волосы встали дыбом. Все между ног было как сплошной больной зуб, в обнаженный нерв которого всадили зонд на все острие.
— Вот и все, — ласково сказала медработница.
Боль исчезла. Наступило полное онемение. Он не чувствовал, как быстрые пальчики снимают с него проводки.
— Поразительно! — сказала врачиха, обмеряя взглядом почти полный белый стакан.
Хотел Клецкин сверху в этот стакан плюнуть ей, так ведь и слюны уже в пересохшем рту не было.
Трясущимися руками он натянул брюки на трясущиеся ноги. На этих ногах он спустился по лестнице, а этими руками взял сиреневый четвертак, сдав в кассу квитанцию.
Четвертак он пропил в тот же вечер. Опрокидывал стакан за стаканом, и хмель его не брал. А вот от импотенции оправился только через месяц.
Уже на пятом курсе, отправившись с девушкой в музей, он упал в обморок перед гальваническим аппаратом. А перед тем, как лечь с ней в постель, заставил смыть всю косметику с мылом.
— У меня на ваши кремы аллергия, — сказал он и скрипнул зубами.
«Что еще раз доказывает: целомудренный мужчина всегда найдет способ сберечь свою честь».
Я был лично знаком с двумя гомосексуалистами, и это не кончилось для них ничем хорошим. Для настоящего и морально устойчивого мужчины нет ничего досаднее гомосексуализма, разве что только импотенция. Не страдая ни тем, ни другим, кроме насморка зимой, я с чистой совестью начинаю мой правдивый и волнующий рассказ.
Вообще до гомосексуализма нам дела нет. Есть что-то неприятное и извращенное в том, что великий и славный Перикл рекомендовал набирать гоплитов из числа любовников: воин, значит, будет особенно оберегать в бою жизнь любимого, постыдится проявлять трусость у него на глазах, проявит доблесть, и будет драться рядом даже ценой своей жизни особенно храбро. История показала, что спартанцы в результате вломили этим голубым воякам, а подорванный половыми излишествами прямо в армии иммунитет не смог противостоять бациллам эпидемии, и величие Афин рухнуло. Догомосексуалились, значит, бедолаги.
