Сначала ничего такого и не было. Ну, снег первого октября прошел. Так это бывало. Красивые такие белые хлопья, кружевные, подсиненные. И все стало красивым — белым и пушистым: и дома, и деревья, и улицы, и ограды. Да — как хлопок, только блестит и хорошо пахнет, как свежее яблоко из холодильника.
Он назавтра растаял, а назавтра снова снег повалил, и лег, не растаял. На улицах грязь черная, их поливали и посыпали, чтоб таяло — а кругом снег.
А по ночам морозы ударили. Чистые пруды замерзли, и Яуза замерзла, и Москва-река замерзла. Ветер дунет — лед белый, ровный. Как замерзла? А как лед в морозильнике. Только шириной с футбольное поле. Точно, как хоккей.
Уборочные машины снег убирали — у них такие ленты с железными лапами: раз-раз — и весь снег уже пересыпали в грузовик, и за город увезли. Люди в шубах ходили, в дубленках, в теплых пальто. В домах — батареи горячие. Встанешь утром — солнце красное, деревья белые, небо синее с зеленым краем: красота! Ядреная русская зима. Что такое «ядреная»? Это то, что дальше будет.
Минус тринадцать ночью было, потом еще — минус семнадцать. Выйдешь — нос пощипывает, глаза слезятся. А к концу месяца раз бац — двадцать два мороза. Уж и руки в перчатках мерзнут. Пассажиры на остановках подпрыгивают. Поднимется термометр на пару дней — а потом еще пуще мороз.
А на Седьмое Ноября грянуло под тридцать. Это уже что-то редкостное. Хотя и ничего такого. Бывало. И в восемьсот двенадцатом морозы были сильные да ранние, и в сорок первом. Но — холод сильный. Ветерок дохнет — и лицо дубеет, даже дыхание перехватывает.
Что хорошо — машин меньше ездить стало. Многие завестись не могли. А троллейбусы ходили, и автобусы: на стеклах лед, ничего не видно, а так ничего. В метро вообще тепло, народ расстегивался, отогревался, пока ехал. Потом выходили потные — простужались, конечно.
Обычно такие морозы ну неделю стояли, ну две, ну три… а тут все не отпускали в том году. В квартирах-то холодно у простых людей! Дом хоть бетонный-панельный, а хоть и кирпичный, стены тонкие промерзли, рамы со щелями, ветер в окно навалится — и все тепло выдувает. У кого шестнадцать градусов, у кого и тринадцать стало. Батареи уже не горячие, тепло дойти по трубам не может под землей, остывают трубы в мерзлоте… Нет, это не тепло — это по Цельсию, а не по Фаренгейту. По-настоящему сколько?… О господи… какая дурацкая система!.. нет дурацкая, не спорь!.. сейчас… тридцать два да четырнадцать — сорок шесть, на два — двадцать три… погоди, там чего — отнимать тридцать два надо? А где у нас градусник, две шкалы там еще? Погоди… не видно потому что! В общем, пятьдесят по твоему Фаренгейту. Это для дома-то не холодно?! Да согреться только на кухне, а там газ еле горит — все жгут по городу, греются.
В городе уже объявляют аврал. Аврал? Это когда все разом суетятся. Точно — от суеты теплее. Типа «Давай-давай»: «Москвичи — согреем город теплом наших сердец!» Ну что ты, не плачь, никто сердец не вынимал! Но вообще мысль интересная… хорошо еще властям в голову не пришла. А так — поезда, цистерны, нефть, газ, мазут, пожертвования олигархов, гуманитарные снегоуборщики — все чин чинарем. Чинарем? Путем, значит. Каким путем? Ну, думали, что светлым… и теплым. А только у небесной канцелярии свои пути.
Аккурат первого декабря грянуло сорок. О! Это уже было серьезно. Раз в тридцать лет так жмет. Запахло трудностями. Как запахло? Нехорошо запахло.
Дома сидишь в трех кофтах. На ночь все теплые вещи на одеяло наваливаешь. По улице передвигаешься — от магазина до магазина: шасть в дверь — и отогреваешься. Продавщицы в шапках. На ярмарках валенки продают и калоши откуда-то появились: чтоб не промокали.
По полу мороз. По стенам иней. На стеклах ледяные узоры. По мостовым машины скользят по черному льду и друг в друга с хрустом тычутся: не тянут дорожные антиобледенители таких морозов.
Изматывает такой холод. Не согреться, из горячих кранов водичка еле теплая. Душ принять — воспаление легких. Водку все глушат — изнутри греются.
Бомжей перемерзло — немерено. Ну — бродяги бездомные. Одеколона выпил для сугрева, закемарил — и готов, окоченел. Одеколон? А он дешевый был. Да, и пахнет хорошо. Точно, они пахли нехорошо.
Утром новости смотришь по телевизору — семьдесят замерзло, сто замерзло. Ужас!
А пятого декабря, на день старой Конституции… нет, это был день Советской… чего?.. ну русской, короче, конституции, — под утро дало сорок три. Рекорд столетия. Глупыш ты со своим Гинесом!.. Стали в домах кое-где трубы замерзать и батареи лопаться. В Марьиной Роще три квартиры утром не проснулись — ледышки. Ночью за город шофера не ездили: заглохнет машина — и конец. А уж в аэропорты какие цены заламывали!
Министерство Чрезвычайных Ситуаций надрывается. В школах занятия для всех классов отменили. Некоторые больницы перестали принимать, а наоборот — стали больных из промерзших палат эвакуировать: кого домой, кого в другие… кого и в морг. Операционные нагревают электрорадиаторами.
