Место изменено или оставлено. Никто толком не знал, почему. Возможно, они разыгрывали полученные письма по жребию, как в телевизионной лотерее.
Определенно можно было сказать только то, что большинство людей, желающих проходить альтернативную службу, оставались разочарованы.
В конторской книге у этих геваристов был список всех согласованных с Министерством обороны мест. Я сразу решил, что выберу самое паршивое, чтобы эта комиссия не смогла придумать ничего хуже на замену. Потом стал изучать список.
Там было полно всего: больницы, дома престарелых, парки, библиотеки. На полях против каждого места указывалось число кандидатов в отказники, которые его выбрали. Возглавляли этот хит-парад "Наша Италия" и WWF(3). Я решил рискнуть с самым непопулярным, которое называлось "Центр Социального Обеспечения Бездомных и Адаптации Кочевников" (СОБАК-центр) и подчинялось местным властям.
Дома я накатал письмо. Все, что мне пришло в голову о мире во всем мире, о ядерной войне, о голодающих, о солидарности. Бородачи-партизаны из Лиги Отказников посоветовали мне не указывать никаких политических мотивов(4):
прошение будет автоматически отклонено, а я — помечен как потенциальный террорист.
Закончив, перечитал свой шедевр. Получилась прямо передовица из "Оссерваторе Романо"(5), обычная ватиканская муть. Но мне удалось изложить причины, по которым я объявляю себя отказником по убеждениям, умолчав о тех огромных экономических выгодах, из-за которых я всё затеял.
На почте в тот день выплачивали пенсии. Я хотел встать в очередь, но никто из стариканов её не соблюдал. Все пихались локтями, кричали и ругались до хрипоты.
В цивилизованном западном обществе, постмодернистском, постиндустриальном, постчтоугодно, достаточно перестать работать, и для тебя всё сведется вот к этому: к давке из-за грошей, чтобы не оказаться на мели. Как будто они и так не на мели. Через два часа подошла моя очередь.
— Чтобы получить пенсию за дедушку, нужна доверенность, — сказала, прежде чем я успел раскрыть рот, почтовая служба, приняв обличье мужчины лет тридцати, жирного, лысеющего, с длинной бородой, кругами под глазами и постоянными тиками, явно от предельного переутомления.
— Мне надо послать письмо с уведомлением о вручении.
Почтовая служба на несколько секунд оказалась парализованной.
Потом пришла в себя:
— Куда?
— В Рим, в Министерство обороны.
— Да пошлите простым письмом.
— Нет, лучше с уведомлением.
— Простого вполне достаточно.
— Послушайте, я хочу чтобы этот конверт ушел как письмо с уведомлением о вручении, а не как простое письмо.
В лицо ему впились несколько дополнительных тиков.
— Это будет вам дороже стоить.
— Да я не спрашиваю, сколько это будет стоить. Я хочу только отправить письмо с уведомлением о вручении.
С трудом сдерживаясь, почтовая туша поставила на конверте штамп С УВЕДОМЛЕНИЕМ.
Я заполнил возвратную карточку, заплатил и вышел. Служащий был в слезах.
Снаружи светило солнце. Я решил вернуться домой пешком. Не хотел париться в трамвае. Я шел и видел себя уже солдатом, призванным на двадцать месяцев моей альтернативной службы. Мне ничего не оставалось делать, кроме как ждать ответа из Рима. По закону — в течение трех месяцев.
Ждал я больше года.
Согласно распоряжениям Министерства обороны, в это время я не должен был устраиваться на работу. В любом случае, в такой ситуации меня бы никто на работу и не взял. Повестка могла прийти в любой момент.
Честно говоря, невозможность работать не слишком меня огорчала. Каждое утро спал до десяти. Потом весь день читал. Хемингуэй. Фицджеральд. Гинзберг. Но каждый вечер ругался с отцом.
— Ни х-хрена делать не хочешь! — орал он мне вместе с ТелеМайком(6), который на полную катушку осыпал всех с экрана миллионами, автомобилями и мехами.
— Я должен ждать ответа из Рима.
— В твои годы люди думают о том, как карьеру делать, а ты только книжки читаешь.
— По-моему книги важнее денег.
— Ага, важнее денег. Слышь, мать, слово «карьера» твоему сыну не нравится!
Моя мать ничего не отвечала. На самом деле, слово «карьера» меня просто пугало.
Я знал, что я сын рабочего и что мне надо шевелится самому, но я не хотел делать карьеру, не хотел, чтобы меня распылила в порошок и закатала в вакуумную упаковку машина, настроенная на размер, который не был моим размером.
Испугать меня было нетрудно. Я боялся, что засажу сам себя в камеру-одиночку и потом выброшу ключ своими собственными руками, как это случается во сне. Мой отец, наоборот, поехал на слове «карьера». Он не мог себе позволить послать меня в миланскую Академию бизнеса, но надеялся хотя бы увидеть, как я стану одним из тех начальников цеха, что отравляли ему жизнь на Фиате. Так и ругались мы каждый вечер перед телевизором.
Мне пришло в голову, что, пока я жду, можно записаться в университет. Я выбрал Литературу и философию. Я полагал, что этот факультет как раз для меня.