Музыка играла все громче и громче. Внутри у меня все тряслось, от селезенки до мозгов. Когда, к половине третьего, помещение заполнилось, кто-то начал танцевать. Танцпол тут же был взят штурмом. Двое начали дрыгаться прямо передо мной. Один из них был в связанной из стальной нити майке, боа из фосфоресцирующих страусовых перьев вокруг шеи, мини-юбке и с ярко-розовой помадой на губах. Другой — голым по пояс, в черных кожаных штанах в облипку и на пятнистых платформах сантиметров в десять. Танцуя, он изображал минет с бутылкой кока-колы. Днем, возможно, он был страховым агентом или служил в банке.
— ДАВАЙ-ДАВАЙ, РЕБЯТА, ОТДЫХАЕМ ХОРОШО! — заорал ди-джей поверх музыки в свой микрофон. Толпа ответила ревом. Прожекторы все время меняли цвет и яркость.
Никто не разговаривал. Те, кто не танцевал, просто смотрели на пляшущую толпу и отбивали ногами такт.
Часа в три я обошел клуб и разыскал Энцу с Чиччо. Чиччо был её парень, он развозил мелкие срочные грузы от одной транспортной фирмы. Пачкун тоже был с ними.
— ПРИВЕТ, ВАЛЬТЕР! ТЕБЕ НРАВИТСЯ? — прокричала мне Энца.
— ДУРДОМ! А ВАМ?
— ОБАЛДЕТЬ! Я ТЕБЕ УЖЕ ПОКАЗЫВАЛА МОИ СЕРЕБРЯНЫЕ МАРТЕНСЫ?
— ДА. ОЧЕНЬ КРАСИВЫЕ.
— ЗДЕСЬ ТАКИХ НИ У КОГО НЕТ. ИХ В ЛОНДОНЕ ВИВЬЕН ВЕСТВУД ДЕЛАЕТ.
— ПОТРЯСАЮЩЕ.
Минут десять или больше никто ничего не говорил. Мы смотрели, как другие танцуют. Энцу и Чиччо покачивало. Пачкун зажег сигарету. Потом Чиччо взял меня за руку:
— ВАЛЬТЕР, ПОЗНАКОМЬСЯ С ПАЧКУНОМ. ПАЧКУН, ЭТО ВАЛЬТЕР.
Пачкун, улыбаясь, протянул мне руку.
— МЫ УЖЕ ЗНАКОМЫ, — крикнул я, не подавая ему руки. Он прекратил улыбаться.
— МЫ ИДЕМ К ПАЧКУНУ. ПОШЛИ С НАМИ? — сказа Энца. Она с трудом держалась на ногах.
— НЕТ, СПАСИБО. Я ЛУЧШЕ ЗДЕСЬ ПОБУДУ.
Мы расстались, не попрощавшись(12). Энце пришлось опереться на Чиччо, чтобы подняться по лестнице. Я снова повернулся к танцполу. Ди-джей сменился, но музыка оставалась совершенно одинаковой — монотонной и оглушающей. Никто не разговаривал. Когда мне было четырнадцать, я воображал себе блистательную жизнь ночных клубов, интересные встречи, таинственных, утонченных женщин. Сейчас всё казалось мне просто-напросто пустым, серым и голым. Вдруг я заметил, что страховой агент в металлической майке и мини-юбке улыбается мне прямо в лицо, облокотившись о колонну в паре метров передо мной. Я послал все это и ушел.
— Ты знаешь Рикёра?
— Э-э-э…. нет… пожалуй, нет.
— Ты что, никогда не читал его работу о Ясперсе?
— Нет, что-то я её не помню…
— А его предисловие к «Идеям» Гуссерля?
Я сидел вместе с Кастраханом в университетском баре и пытался как-нибудь скрыть своё невежество. Бестолку.
— Нет, его я тоже не читал.
— Во всяком случае, наиболее интересная его работа — "Конфликт интерпретаций".
Она тебе, конечно, известна?
— Ну, я в неё заглядывал… А как у тебя дела с армией?
Кастрахан замер на мгновение — несомненно, сраженный глубиной моего дискурса.
— В смысле — "как у меня дела с армией"?
— Я хочу сказать, ты уже отслужил или еще должен?
— На настоящий момент у меня отсрочка. А почему ты спрашиваешь?
Кажется, мне удалось оторвать его мысли от "Философского словаря" Николы Аббаньяно (Туринское издат-во, т. 1–4, ч/б илл., тысячное издание).
— Я послал запрос на прохождение альтернативной службы, но до сих пор из Министерства обороны не получил никакого ответа.
— Альтернативной службы? Любопытно. После чтения Бонэффера я полагаю, что такой выбор сегодня актуален как никогда. Ты знаешь его "Акт и бытие"?
Бесполезно.
— В общих чертах. Я очень беспокоюсь. Очень бы не хотелось, чтобы мой запрос отклонили.
— Понятно, что твоя свободная воля должна быть соблюдена. Выбирая альтернативную службу, ты тем самым определяешь себя как нравственный и разумный субъект. Кьеркегор очень ясен в этом вопросе. В его "Или или"…
Я перестал слушать. Напрасно я, наверно, записался в университет. Если я не в состоянии просто поддерживать беседу с Кастраханом, как же я буду экзамены сдавать? Здесь явно недостаточно просто заниматься. "Как это получается у Кастрахана?" — спрашивал я себя. Цитата ходячая. Где он время берет запоминать все эти вещи? Должен же он есть, спать, испражняться, чистить зубы, уши, пупок, стричь ногти на ногах.
— …итак, в этическом плане мне очень близки позиции Адорно и Хоркхаймера(13)…
За столом позади нашего сидело четверо будущих адвокатов, бизнесменов, финансовых советников или еще каких-нибудь сволочей. Мерялись яхтами — у кого длиннее. Один из них утверждал, что у него. Очень фрейдистский спор, если только Кастрахан подкинет мне соответствующую цитату.
За столом впереди нашего сидели четверо будущих жен вышеуказанных мошенников и бандитов. Говорили, разумеется, о тряпках: соревновались, у кого полнее набит шкаф(14).
Я не знал, о чем говорить.
Оставаться дома стало положительно невозможно.
"Где твой сын?" — доносились вопли до моей комнаты, где я пытался сосредоточиться на "Рождении трагедии" Ницше. Мать гладила на кухне, не отвечая ни слова.
"Ему надо искать работу, а не всякую херню читать. От чтения никакого проку в жизни."