– Ты не возражаешь, если Элби позавтракает с нами? – спросила она, натянуто улыбаясь. Светло-зеленые глаза, опушенные темными ресницами, внимательно изучали подругу.
– У тебя усталый вид, моя милая. Ты, наверное, вся вымокла. Иди посиди в комнате, пока я приготовлю чай.
Имоджин была не прочь взять на себя роль заботливой матери.
В рассеянности Дели Гордон было что-то трогательно-беспомощное. Она постоянно теряла что-нибудь, плутала по улицам, сев не в тот транспорт или забывая выйти на нужной остановке. Даже туда, где она бывала много раз, она не могла добраться без посторонней помощи.
Подруги по школе сначала не принимали ее всерьез. Она опаздывала на вечеринки или не приходила вовсе: она опрокидывала их любимые вазы, наступала на любимых кошек, теряла свой кошелек и была вынуждена одалживать деньги на обратную дорогу. Но постепенно к этому все привыкли и перестали раздражаться.
Дели вошла в комнату, зажгла керосиновый обогреватель и села перед ним на корточки, ловя его скудное тепло, вдыхая горячий маслянистый запах. Надо было занимать гостя, но она не знала, о чем с ним можно говорить.
Элби был высокий, тощий и весь какой-то бесцветный, будто растение, которое долго держали в темном помещении. Длинные пышные усы украшали его физиономию, тяжелые веки томно прикрывали глаза. Низкий голос звучал манерно, создавая впечатление пресыщенности и скуки. Он не принадлежал к кругу художников; уже много лет он числился студентом университета и все никак не мог получить какую-то непонятную степень – то ли бакалавра, то ли магистра. Его приход сегодня был очень некстати: ведь Имоджин настоятельно просила Дели позавтракать дома. Не то, чтобы она ревновала подругу, это было бы смешно. Но все же…
Элби скучающе смотрел в окно, не делая попыток поддержать разговор, который из вежливости завела Дели. Ее немного злило, что он не видит в ней женщину, но она была слишком усталой и озябшей, чтобы пытаться расшевелить его. Внезапно она почувствовала безысходное одиночество. И, как это часто с ней бывало, подумала: вот было бы здорово, окажись на месте этого шнурка Брентон.
Имоджин внесла поднос с тремя дымящимися тарелками. Она разделила карри поровну, положив сверху треугольнички намазанных маслом тостов. Завтрак, рассчитанный на двоих, был бы достаточен, если бы не Элби, у которого, по-видимому, никогда не было лекций в утреннее время. Имоджин поставила поднос на стол и поправила сережку-клипсу на левом ухе.
– Я не могу этого видеть! – с подчеркнутым отвращением проговорил Элби.
– Но почему, моя радость?
– Этот холодный металл впивается в твою плоть…
– Но ведь он лишь слегка прижимает мочку… Хорошо, я проколю уши.
– Не смей так говорить – у меня ничего в горло не полезет!
«Вот если бы! – подумала Дели. – Еды ведь так мало!» Однако гость, смотревший на свою тарелку почти с ненавистью, тем не менее мгновенно ее очистил.
На десерт было немного фруктов – и все. Дели не наелась. «Надо будет купить себе хотя бы печенья», – подумала она про себя. Они сидели и прихлебывали сухое вино, как вдруг Элби вскочил с места и театрально воскликнул:
– Стойте! Но шевелитесь!
Рука Имоджин замерла со стаканом у рта.
– Вы видите? – Элби снова бросился в кресло и вытянул под столом свои длинные ноги. – Эти блики света на ее лице, на стакане, вся ее поза… – Он повернулся к Дели и убежденно сказал: – У меня есть восприятие художника, но нет… как бы это сказать… дара воплощения.
Внезапно Имоджин опустила свой стакан.
– Извини, Дел, я совсем забыла. Тебе была телеграмма, она лежит на камине.
Дели медленно вскрыла конверт: телеграммы всегда вызывали у нее предощущение несчастья. Но по мере того как она читала, ее худые щеки розовели и зрачки все более расширялись. Когда она подняла глаза на подругу, из них полыхнуло голубое пламя.
– Догадываюсь, – сказала Имоджин. – Приезжает Брентон.
– Да сегодня вечером, – она перечитала скупые строчки телеграммы: БУДУ СЕГОДНЯ ШЕСТЬ ТРИДЦАТЬ ВЕЧЕРА ПОЕЗДОМ ИЗ ЭЧУКИ ЛЮБЛЮ БРЕНТОН.
Брентон приезжает! Она подобрала свою узкую юбку выше колен и закружилась в танце вокруг стола, опрокинув прислоненный к стене мольберт с начатым холстом.
– Придется тебе повести меня сегодня в ночное кафе, Элби, – сказала Имоджин. – А теперь уходи: Дели, конечно, захочет украсить наше жилье. Встретимся в половине восьмого у здания почты.
Элби ничего не понимал: никогда еще он не видел подругу Имоджин столь оживленной.
Дели смертельно боялась опоздать к поезду. А что если поезд придет раньше? В шесть часов она уже стояла у входа на перрон, охваченная нетерпеливой лихорадкой ожидания. Во рту у нее было сухо, холодные руки дрожали, а ноги подкашивались от слабости. Эти мучительные полчаса показались ей вечностью.
Она зашла в зал ожидания. В зеркале, укрепленном над раковиной, она принялась разглядывать свое бледное лицо. Какой он найдет ее внешность? Прозрачный шарф, обволакивающий ее темные волосы и завязанный на шее бантом, делал ее лицо немного крупнее и полнее. Губы ярко алели.