Остановилась она у Имоджин, которая только что рассталась с очередным любовником и была рада приезду подруги. Дели бесцельно бродила по квартире, любовалась видом из окна, разглядывала и обсуждала последние работы Имоджин. За два года она успела отвыкнуть от всего и не сразу вживалась в прежнюю обстановку.
– Выглядишь ты хорошо, – сдержанно похвалила Имоджин, – но я убеждена, что такая жизнь не для тебя. Посмотри, какая ты худющая! Тебе не следует жить на корабле.
– А я не уверена, что это так уж плохо для художника, – перебила ее Дели. – Честно говоря, я жутко соскучилась по Мельбурну, по встречам и спорам студийцев, которые так много давали мне, и все же… В творчестве у каждого свой путь, но угадать, почувствовать его можно только наедине с самим собой, вдали от соблазнов большого города и влияния других художников.
– Насчет соблазнов ты, пожалуй, права. Я замечаю, что не могу работать в полную силу.
– О, такая как ты найдет соблазны где угодно, – засмеялась Дели. – Я тебя знаю.
Имоджин улыбнулась и грациозным кошачьим движением поправила свои блестящие черные волосы.
– Сейчас я совершенно свободна. Мой последний воздыхатель надоел мне до чертиков. Представляешь, он хотел жениться на мне! Жить где-то в деревне, в респектабельном доме, вместе с его вдовой матерью – как тебе это нравится?
– Видишь ли, моя жизнь на корабле дает мне все преимущества семейного очага без смертной скуки провинциального существования. До пожара у меня был даже небольшой садик – в ящиках. Все будет восстановлено заново, Брентон обещал мне даже установить бак, куда горячая вода будет поступать из котельной, и мы сможем пользоваться ею.
– Но ведь ты могла погибнуть во время пожара! Что до ребенка, мне кажется, все к лучшему. Я хочу сказать, он бы тебя связал, ведь ты художница…
– К лучшему?! – Дели смотрела на нее почти с ужасом, яркая краска разливалась по щекам и шее. – Боюсь, что ты ничего не поняла, Имоджин.
– Извини, дорогая… Я никогда не испытывала потребности в материнстве, такой уж у меня склад характера, – она поспешно сменила тему беседы: – Хочешь, я покажу тебе новый пеньюар, я сама его придумала и сшила: белый шифон, отделанный розовым…
Дели решила остаться в городе и принять участие в весенней выставке. Отборочный комитет пропустил три ее картины; однако ни одну из них продать не удалось. Спросом пользовались нарисованные цветы, знакомые виды Ярры, изображения знаменитых храмов, живописных коттеджей и тому подобное.
Ее пейзаж «В окрестностях Менинди» изображал ветхую лачугу на берегу, редкие деревья с серыми стволами и равнину, сливающуюся на горизонте с синим маревом. «Это не лишено интереса, но я не хотела бы видеть это постоянно», – услышала Дели реплику разодетой матроны.
Вторая картина живописала огромное грозовое облако на ярко-голубом небе, отбрасывающее густую тень на солончаковый участок буша. Третья, называвшаяся «На ферме», воспроизводила ужасы засухи, отчаявшихся людей, полумертвый скот, лужайки, усеянные известковой галькой, пески, наступающие на заборы, и всепроникающее чувство безысходности и одиночества.
Газетные критики ее заметили: «Обращают на себя внимание три необычные работы Дельфины Гордон: два довольно мрачных и безотрадных ландшафта, показывающие необжитые районы, и яркое, впечатляющее изображение облака…», «…неправдоподобно синий цвет и кричащие передние планы…», «…попытка передать атмосферу заброшенности…». Последнее замечание порадовало Дели, однако, суждения критиков занимали ее не слишком, ей было важно, что скажут собратья по кисти… Их отзывы и советы она желала услышать в первую очередь: только они могли увидеть, что она пыталась сделать и «оценить по достоинству» ее усилия. Она ощутила новую потребность творить, и одновременно – всепоглощающую тоску по Брентону.
Она бывала близка с ним в сновидениях и просыпалась, дрожа от страсти, от желания. Едва дождавшись назначенного визита к доктору, она получила от него подтверждение того, что говорил и доктор на Суон-Хилл: в легких у нее чисто. Ближайшим поездом она выехала в Эчуку.
В эту ночь они почти не спали. Ремонт «Филадельфии» близился к концу, а значит, как с сожалением сказал Брентон, в скором времени им предстояло вернуться на отдельные койки; и он пожелал «ковать железо, пока горячо».
– Ты, конечно, самый неутомимый кузнец, – сонно засмеялась Дели, когда он разбудил ее в четвертый раз. Брентон склонился над ней и вгляделся в ее лицо, будто не узнавая его в проникающем снаружи смутном рассеянном свете.
– Ты сама виновата, – сказал он. – Ты стала совершенно другая. Что произошло с тобой в Мельбурне?
– Ничего. Просто я ощутила себя другой. Э то такое восхитительное состояние!
– А почему ты стонала вечером, в первый раз?
– Мне было невыносимо хорошо.
– Сдаюсь!..