Дели глубоко вздохнула. Да, к сожалению, она не очень-то нужна своим выросшим детям — нужна ее тезка «Филадельфия» — пароход, который всех их кормит до сих пор, как и кормил все эти долгие годы, пока росли дети.
А может быть, эти грустные мысли у нее не только оттого, что Брентон умер; может быть, эти мысли связаны с изменениями в ее организме, которые должны наступить с возрастом? Или уже наступают?!
Дели рухнула на постель и уткнулась лицом в подушку. «Надо взять себя в руки, — подумала она. — Сейчас придет Мэг, она не должна меня застать в таком состоянии». Дели бессильной ладошкой хлопнула по подушке, которая ей показалась еще теплой после головы Брентона, и резко поднялась. Она поправила старое гобеленовое покрывало на постели с изображением веток жасмина и эвкалипта. Дели одернула юбку, оглядела себя и увидела на своей розовой батистовой кофточке пятна от слез.
Услышала, что по лестнице застучали легкие шаги Мэг — так ходит только она, — Дели, естественно, различала по шагам своих детей, она начала узнавать их шаги, едва те научились ходить; шаги Бренни были тяжелыми и уверенными; Мэг ступала маленькими каблучками по палубе точно так же, как в десять лет, — ее шаги были быстрыми и несколько суетливыми; Алекс ходил в своих мягких брезентовых туфлях мягко и с достоинством, а Гордон — его шаг был почти неслышен, и в походке его чувствовалась какая-то скованность, даже робость.
Дели отвернулась к огромному окну, за которым серебряными рыбками плескались солнечные зайчики на оливковой глади реки. «Сколько воды утекло, нет ей конца — этой реке, — как и нет конца ее жизни», — подумала Дели, и эта последняя мысль ее приободрила: жизнь бесконечна, со смертью ничто не прекращается, жизнь продолжается в детях. Однако прочь грустные мысли, пока еще рано себя хоронить!
И Дели, глядя на безмолвный блеск воды за окном, заулыбалась.
Дверь без стука быстро распахнулась, и на пороге появилась Мэг. Ей шел уже девятнадцатый год. Это была стройная голубоглазая девушка с мягкими черными волосами, стянутыми на затылке серебряной заколкой с маленькими перламутровыми речными раковинами. Нельзя сказать, что она была красавицей, но молодость всегда красива: и вздернутый носик Мэг, и немного крупный рот нисколько ее не портили. Наоборот, ее юное лицо притягивало к себе, а румянец на щеках говорил о естественной свежести юной девушки, прожившей почти всю свою недолгую жизнь на просторах реки. Этот румянец у Мэг был от отца, щеки у Дели от природы были белыми, и лишь в исключительных случаях на них появлялся предательский румянец.
Дели не обернулась, она все стояла, глядя в окно, и ждала, что ей скажет дочь.
Мэг тоже молчала, стоя на пороге каюты. На ней была короткая юбка, какие недавно вошли в моду, пришедшую в Австралию из Европы. Эта юбка не слишком-то вязалась с тем занятием, которым Мэг занималась в городе, — она хлопотала по поводу похорон, и хлопоты эти не были ей в тягость.
Пока Дели ездила к Аластеру Рибурну, пока вспоминала прошлое вместе с мисс Баретт, Мэг несколько месяцев сидела у постели отца, который так ни разу и не узнал ее, приходя в редкие минуты в сознание. Наконец врач уговорил Мэг уехать из больницы, так как ее помощь у постели безмолвного отца совершенно не требовалась. Ни Мэг, ни сиделки, ни врачи больницы не тешили себя какой-либо надеждой на выздоровление Брентона. Все знали, что он должен умереть, вопрос заключался лишь в одном — когда?
Мэг мечтала стать, нет, не врачом, как Алекс, она мечтала стать медицинской сестрой. Поэтому она без труда, даже с радостью сидела долгими ночами возле Брентона в больнице, помогала сестрам обтирать губкой когда-то сильное и мускулистое, а теперь дряблое и худое тело отца, помогала менять грелки у ног, и даже один раз ей доверили самой вставить иглу капельницы в вену, с чем она сразу же справилась, не испытывая ни малейшего страха или отвращения, словно всегда только этим и занималась.
Когда у Мэг появилась эта мысль — стать медсестрой, неизвестно. Но в свои восемнадцать она была твердо уверена, что когда-то она обязательно будет старшей медицинской сестрой в какой-нибудь большой больнице или госпитале в Аделаиде или Сиднее. Может быть, эта мысль появилась тогда, когда она впервые увидела искалеченную руку, без двух пальцев, ее первого возлюбленного — Гарри, вернувшегося после первой мировой войны молчаливым и замкнутым стариком. Тогда, слушая скупые и неторопливые рассказы Гарри о войне, о сестрах милосердия, Мэг втайне стала завидовать тем мужественным и отважным женщинам, которые на передовой перевязывали и даже выносили из-под огня раненых и нисколько не думали о своей жизни, о смертельной опасности, исходящей от свистящих над головой немецких снарядов.
