В субботу Дели отправилась рисовать «Филадельфию». В старом свободном платье, которое она надевала, когда шла на этюды, Дели спустилась к реке. Судно плавало внизу у самого берега. С берега, довольно крутого, сбегала тропинка, на которой была небольшая ровная площадка – как раз, чтобы разместить мольберт и устроиться самой Дели.
Дели немного волновалась. Она спешила. Освещение вполне подходило ее замыслу, однако еще немного – и все может измениться.
Часть парохода находилась под сенью могучего эвкалипта, листья которого свешивались над самой палубой.
Дели не брала с собой сиденья. Она предпочитала рисовать стоя, время от времени отходя в сторону и оценивая впечатление. Прижмурив глаза, она искала оптимальное соотношение света и тени, определяла границы картины, прорисовывала контур и самые темные места.
Незаметно бежало время. Дели вдруг почувствовала, что картина «пошла». Закатное солнце придало освещению желтый оттенок, образ будущей картины сложился.
К ней вдруг пришли сила и уверенность, которых она до сих пор не знала в себе; кисть двигалась быстро и четко, мазки, казалось, безошибочно ложатся в нужное место.
Дели добавила световое пятно в изображение струящейся воды, сделала шаг назад – оценить впечатление – и неожиданно наткнулась на кого-то.
– Ах! – она быстро повернулась, чтобы извиниться. На глаза упала прядь волос. Одна щека вымазана зеленовато-голубой краской, выцветшее, в разноцветных пятнах, платье висит мешком.
Сзади, приобняв ее за талию, стоял Брентон Эдвардс и как-то странно смотрел на нее. Дели вспыхнула.
Брентон неожиданно притянул ее к себе и страстно поцеловал. И она подчинилась ему, сначала нехотя, не отводя согнутых в локтях рук, потом в ней словно разжали скрытую пружину: тело встрепенулось, прильнуло к нему, и она вся отдалась во власть новому, неведомому ощущению.
Казалось, на нее набросилась целая стая хищных тигров. Нет, не выдержать, еще немного – и разорвется сердце… Но он целовал уже по-другому, ласково и нежно, и негодующие слова таяли на ее губах, растворялись в этих упоительных до головокружения поцелуях. И когда он, наконец, разнял руки, она покачнулась и едва удержалась на ногах, словно ее вдруг резко пробудили ото сна и заставили подняться.
Он протянул к ней руки, поддержал, но едва его голова вновь склонилась над ней, Дели словно очнулась. Ну что за нахал! Из-за него она обо всем позабыла, он подчинил ее себе. Она схватила палитру и с размаху опустила ее прямо на отливающие золотом рыжие кудри.
– Наглец!
Он вдруг захохотал, да так громко, что проснулось эхо, будто затеяли перекличку кукабарра. Смех Эдвардса и утрата чудесных масляных красок, расцветивших его голову белым, кобальтом, малиновой и желтой охрой, привели Дели в еще большую ярость.
– Вы-вы-вы, – она задохнулась от возмущения, с силой оттолкнула его; в глазах ее кипели слезы.
– Тише, можно подумать, вы в жизни ни с кем не целовались. – Он снял с головы кусочек краски и, нагнувшись, вытер пальцы о жесткую траву.
– Целовалась, но не так же. Вы прекрасно понимаете.
– Я думал… я вовсе не хотел…
– Вы думали, я не прочь. Если женщина рисует или становится актрисой или… в общем, не такая, как все, вы считаете, она не прочь и поразвлечься.
– Да нет, почему? – Насмешливый огонек исчез, и теперь его глаза смотрели внимательно и серьезно. Оказывается, глаза у него совсем как море у южного побережья: ясные, голубовато-зеленые. – Простите. Я не хотел вас обидеть. Я вообще ничего не думал. Просто вы на меня налетели, а потом… вы были так прелестны в этом чудном старом балахоне, растрепанная, с пятном на щеке…
Дели, пряча улыбку, посмотрела вниз, на свой «чудной старый балахон» и, бросив на Брентона быстрый взгляд из-под бровей-ниточек, вмиг стянула с себя балахон, еще сильнее растрепав при этом волосы, и затолкала его в сумку.
– До свидания, мистер Брентон.
– Постойте, я помогу вам отнести мольберт, мисс Гордон.
– Л вот это уж совсем ни к чему. – И она зашагала прочь.
Слегка пожав плечами, Брентон проводил ее взглядом. Потом развернулся и стал подниматься по сходням на «Филадельфию».
Чарльз заказал вторую порцию виски. Невидящими глазами он смотрел на батареи бутылок позади стойки бара при гостинице Шемрок. Ему предстояло войти в следующий подъезд, в ателье Гамильтона и сообщить тягостную новость племяннице, но он не мог заставить себя сделать это, не подкрепившись алкоголем.
Эстер безнадежна! Доктор поставил худший диагноз из всех, какие могли быть: рак в прогрессирующей стадии; операция невозможна.
С запоздалым раскаянием он думал о своем отношении к жене: он был убежден, что все ее боли и все жалобы – лишь удобный предлог, которым она пользовалась, чтобы скрыть раздражение либо вызвать к себе сочувствие.
Его страшила мысль о дежурствах у постели больной, о ее муках в последние часы, которые он будет вынужден видеть… Их брак уже давно был номинальным, но все-таки когда-то она была его невестой.
