А Звягин, придя домой, послонялся в поисках какого-нибудь занятия, вынес мусорное ведро, прочистил засорившуюся конфорку газовой плиты и решил лечь спать пораньше: завтра пятница, двенадцатое число, конец недели и день получки, — дежурство обещало быть тяжелым, удастся ли еще за сутки поспать. (В такие дни много происшествий.)
— Как твой Мотя? — поинтересовалась дочка.
— Будет жить, — зевнул Звягин. — Ему скоро сессию сдавать. А тебе, кстати, экзамены. Всех могу вразумить, кроме собственной дочери, — пожаловался он.
— А ты не слишком жестоко огорошил мальчика своими мрачными объяснениями? — спросила жена.
— За одного битого двух небитых дают, — равнодушно отозвался муж. — Послушать тебя — так я вообще изверг и вивисектор. Ему нужна была ясность. Точка опоры. Осознание трудностей жизни. Он их получил. Хуже нет, когда заморочат с детства голову иллюзиями, изобразят мир в розовых красках, а потом жизнь оказывается иной, и впадает человек в черный пессимизм.
— Когда ты перестанешь изъяснятся афоризмами?
— Сейчас, — ответил Звягин. Раскрыл книгу и прочитал: — «Моя старость и величие моего духа побуждают меня, невзирая на столькие испытания, признать, что ВСЕ — ХОРОШО». Софокл, «Эдип». — Кинул книгу на диван, сунул руки в карманы, качнулся с носков на пятки, сощурился. — Это ж надо, такое везение. Могли ведь и не родиться.
— Кто? — спросила жена.
— Да кто угодно, — сказал Звягин. — Хоть мы с тобой.
Снял с журнального столика стопу книг и расставил их на полках.
— А что будет с мальчиком дальше, как ты думаешь?
— Врач — не нянька. Не могу же я интересоваться судьбами всех больных бесконечно. У меня их десяток за дежурство бывает.
— Леня, цинизм тебе не удается…
— Папе все удается, — заступилась дочка.
— Папа у нас крупный специалист по просовыванию верблюда через игольное ушко, — с неизъяснимой улыбкой сказала жена.
— Я пошел спать, — решительно объявил Звягин.
Шлепнувшись в постель, он прокричал из спальни:
— А верблюдом, чтоб ты знала, назывался канат для швартовки судов. Так же как маленький якорь до сих пор называется кошкой.
Спальня вокруг него заструилась, волна плеснула у ног, в берег вцепилась голубоглазая сиамская кошка, за нее держался важный двугорбый верблюд, а за верблюдом с шорохом въехал килем в песок крутобокий финикийский корабль под полосатым квадратным парусом: палуба полна знакомых лиц, а у мачты стоит Матвей и записывает тростниковой палочкой на свитке папируса основы интенсивной терапии, которые диктует ему Звягин, засевший в тенистом кусте… Засыпал Звягин мгновенно.
— Да!
— Ну?
— Именно тебя я и ждал.
Хоть вы не знаете меня, а я не знаю вас, — друзья, садитесь у огня: послушайте рассказ… Про любовь и про бомбежку, про большой линкор «Марат», как я ранен был немножко, защищая Ленинград. Чего ж тебе надобно, старче?
— Чтоб было интересно.
— Обижаешь, начальник. Фирма веников не вяжет. Начнешь — забудешь, что в туалет хотел. Когда-то парижские ажаны, конвоируя по городу опасного преступника, всаживали ему в нежную плоть межножья рыболовный крючок, а леску наматывали себе на палец. И головорез шел как миленький, на посторонний взгляд — добровольный спутник. Примерно так должна действовать завязка настоящей истории.
— И про любовь.
— Любовь волнует кровь и вместе с голодом правит миром; а как же. Наше политическое кредо: всегда!
— А счастье: сбудется обещанное счастье?
— Непременно. Только ради этого разговор и затеян. Держи карман шире: уже катится, катится голубой вагон.
— И — стрельба, погони, опасности.
— Если ты предпочитаешь «бентли» «ягуару», а браунинг «хай пауэр» кольту-«питон», и слышал, как тяжелым басом гремит фугас, — нам найдется о чем потолковать.
— Очень хочется быть богатым.
— О том и речь. Я бы убил того, кто придумал бедность.
— Еще должна быть жуткая тайна, и в конце она должна раскрыться.
— Ты не представляешь, какая эта тайна жуткая, душа моя. И раскрыть ее нам под силу только вместе — и только под самый конец.
— И посмеяться, ага?
— Поржать — это святое. Смех бывает разный: «ха-ха-ха», «хо-хо-хо», «хе-хе-хе», «хи-хи-хи», «гы-гы-гы», «бру-га-га»; и от щекотки.
— Уж больно много всего, а. Во всем этом нет дешевого рекламного зазыва?
— Отнюдь, сказал граф, и повалил графиню на рояль. На центральной площади Тель-Авива стоит памятник Юрию Гагарину: это он первый сказал: «Поехали!» — и началась еврейская эмиграция из СССР.
Помолясь — поехали.
Сорок веков смотрят на нас с высоты египетских пирамид. Ослов и трубадуров — на середину!
Главный герой этой книги — юный романтик и авантюрист, переживший трагическую любовь. Вернее, он ее не пережил, потому что его расстреляли.
Он был обвинен в убийстве и шпионаже, и вина была полностью доказана. Причиной убийства послужила вспыльчивость, шпионажа — любовь, а ареста — глупость. То есть, как обычно и повелось, одно не имело к другому никакого отношения.
