Конечно, на разные случаи жизни хороша Библия. Но у читателя могут быть собственные отношения с религией, да и религий на свете много. Грех всуе раздергивать Священное Писание на цитаты к украшению собственных выкладок.
Итого остаются из сокровищницы мировой литературы более или менее крылатые и бородатые фразы да всеобще-ничейный фольклор.
Теперь оцените стойкость затравленного пацана, который скрывается на свалке среди трущоб и, присмолив окурок, сидя на пустом водочном ящике в позе роденовского мыслителя в тени развесистого куста клюквы, хрипло произносит миру:
— Я Мишка — вашему терему крышка.
Сервантес посвятил «Дон-Кихота» герцогу Броглио.
— Кто такой? Почему не знаю?! В академию бы мне после войны, подучиться малость…
Посвящение Хине Члек после деликатной борьбы в редакции выкинули. Хотя есть, всегда есть искушение посвятить что-нибудь эдакое некиим таким образом, чтоб много опосля кружок некогда прекрасных дам целил плюнуть друг другу в глаз.
Начищенные плевательницы сияли девственной медью, но при взгляде на чудный изразцовый пол становилось ясно, почему южане проиграли битву при Нэшвиле.
Посвящать книгу кому-нибудь из родных — бестактно по отношению к остальным не менее родным. Посвящать по такой книге каждому невозможно, потому что такая книга и всего-то одна. А если посвящать ее всем сразу, такие случаи в истории бывали, то это уже какое-то семейное письмо, которое неловко и незачем читать посторонним.
Да и как посвящать другим то, во что посвятил тебя Господь?.. Представьте себе посвящение на Библии: «Нашему Богу». Или того лучше: «Римскому Папе». Святотатственный бред какой-то.
.
Да провалитесь вы все пропадом!
Не влезай — убьет.
Это очень неприличная книга. В ней много неприличных слов, неприличных сцен, а главное — неприличных мыслей. Поэтому ее нельзя давать читать детям, и лучше бы не читать людям с неустойчивой психикой. Также ее не должны читать люди, не любящие всякие неприличности.
Честно говоря, возможно лучше и вам ее не читать. Возможно, ее вообще писать-то не следовало.
Она же преамбула, введение, предуведомление, пролог, зачин и предисловие.
Окончены.
Тихо-тихо совлекайте с древних идолов одежды.
А молитву сотворя, третий нож — на царя…
Господи, помоги мне удачно отбомбиться!
Береза вписывалась в небосвод так, что утреннее солнце, поднимаясь над кроной, просекало светом листву. За лугом курчавился дымчатый подлесок, перераставший в крепкую чащу, а ближняя кромка травостоя обрезалась желтым обрывом. Под обрывом шуршала волна, шлифуя тонким накатом песчаный пляж.
Сдвигающее прозрачную перспективу марево, слоеный клеверный пар, было проткано четким стрекотом кузнечиков и виолончельной вибрацией пчел.
Из-под корней березы выбрался шмель-трубач и, упершись мохнатыми лапками, зажужжал, вентилируя струей ветерка свою норку. Проветрив жилище, он оторвался от земли и басовой струной ввинтился в пространство. Без внимания к крапящим зелень ромашкам и василькам заложил вираж и с упругой тягой провесил курс на мощный запах пищи.
— Да будет свет! — возвестил владетельный сочный голос. И его обладательница распахнула окно. — Красота какая!
Окно служило, похоже, и дверью: двустворчатая большая рама размыкалась ключом, упираясь в низкий широкий подоконник, истертый наподобие порога; с наружи стены к нему были приставлены деревянные ступени.
Дом мягко врисовывался в пейзаж: желтый двухэтажный коробок под белым шифером. По сторонам подъездного крыльца выступали ложные дорические колонны, уподобляя сходство с дворянской усадьбой, где отставной офицер со вкусом проживает на лоне природы наследство жениных предков.
— Гулять! гулять! — запела женщина на разные голоса, как хор барышень-помещиц. Из глубины помещения ей вторила оживленная мужская переговорка.
— А что у нас, ребята, в рюкзаках… — мурлыкала женщина, совершая невидимые сборы. — Кто сегодня мой первый кавалер? Мм?
Из окна до березы блестела стальная проволока, натянутая на высоте человеческого роста.
Проволока напряглась, поскрипывая, и по ней выехал из окна весомый застиранный рюкзак. Лямкой он висел на крючке, вдетом в раздвоенный ролик, проворачивающийся с веселым писком.
Белая фигура возникла в темном прямоугольном проеме. Женщина спустилась по ступеням на траву и повезла рюкзак через луг. Медицинская шапочка была пришпилена к вороной гриве. Обтянутый халат круглился на откровенных формах. В плавном движении тело под халатом дышало.
Довезя рюкзак на певучем ролике до березы, она потянулась и пошла обратно, запустив:
— Следущи-ий! кричит заведущий!..
Синяя лаковая стрекоза прервала свой полет, спланировала на предмет и уселась, двигая прозрачными крылышками.
Из рюкзака торчала стриженая мужская голова.
— С благополучным приземлением, — пожелала голова, скосив глаза вверх. Выпятила нижнюю губу, дернулась и фукнула: — Пшла на хуй, сука.
Стрекоза переступила по волоскам, оскорбленно снялась и исчезла.
