— Обязательный принцип единоначалия! Жесточайшая координация! А то вечная неразбериха. И в результате «Зенит» штурмует дворец Амина в Кабуле, а батальон спецназа КГБ его же защищает, и палят они друг в друга. И удивляются, как здорово воюет другая сторона. Это называется — перетончить: пересекретили операцию от самих себя… бллллядь!
— В Афганис-та-не, в «черном тюльпа-не», с водкой в ста-кане мы молча плывем над землей, — под нос поет Мустафа. Упоминание Афгана затрагивает его душевное равновесие.
Он у нас свежачок, его прошлое еще не улеглось, не стало отдельным от него. Он все еще пытается иногда найти смысл, просечь логику в том, к чему пришла его жизнь.
Он из Забайкалья, «гуран»[4], как с гордостью прозываются коренные. Казаки давно обжили манчжурскую степь, когда в те края, в нерчинскую каторгу, слали декабристов. Сполняли государеву службу: резались на рубежье с хунхузами. Хлеб сеяли, овец пасли, лампас по форме носили зелено-желтый: Забайкальское казачье войско.
Кровь мешалась с монгольской, ветвились фамилии: Голобоковы, Мясниковы, Прасолы. И был Витек Мясников невысок и цыганист — кость узкая, да жила выносливая: что мороз, что жара, — гуран.
Дрались пацаны в селе свинчаткой, бляхой, голицей — обледенелой кожаной рукавицей. А плавать не умели — в степи негде.
Школа — тьфу… ветер в щели. Девок щупали, в сортире подглядывали. После восьмого класса переходили в вечерку: девки беременели, пацаны шли учениками в ремонтные мастерские и полевые бригады. Обношенные учителя выводили мертвым душам тройки в табелях, чтоб самих не сократили.
Призыва в армию ждали с равнодушием людей простых, живущих как заведено. Последнюю неделю попили, погуляли, подожимали девок: на прощание очень важным ощущалось, чтобы она тебя ждала. Хотя для себя возвращение обязательным не полагали: мир велик, судьба впереди. Дальше Читы и Хабаровска никто не бывал.
Одетые в старье — хорошее все равно украдут или дембеля отберут — помахали из автобуса, и в райцентр. А там в военкоматском дворе цыкнули, рыкнули, построили по четыре, и погнали команду два сержанта на станцию.
В вагоне пили, пока деньги не кончились; за окнами мелькало бесконечно; на седьмые сутки приехали в Ульяновск, в учебку.
В учебке чистили картошку, зубрили уставы и маршировали. Жрать и спать хотелось. Разок гоняли на кросс — вокруг гарнизонного забора. Разок — на стрельбище: первый раз берешь настоящий автомат в руки — ого! — а через неделю провались эта дура, чистить да таскать, деталь обрыдлого быта.
Задники сапог нечищены — наряд. В сорок секунд подъема не уложился — наряд. А кто возбухнет — сержант загоняет отделение в сортир и командует валить мимо дыр, вот те наряд: кусок тряпки в десять квадратных сантиметров, и чтоб через час все было вылизано.
А чему еще мотострелка учить? Технику он не обслуживает, спорт и рукопашную, как десантуре, ему не дают… так, дурь выбить, а выправку вбить, чтоб службу понял — и хорош, давай под присягу.
И остаются в памяти — подробности и слухи.
Вот хэбэ стираешь шваберной щеткой, с песочком, пусть вытрется и высветлится, разложив на полу в умывалке. В кухонном чане миски заливаешь кипятком и крутишь в гремящей груде городошной битой мытье. По подъему («Оправиться и выходить строиться на зарядку, форма одежды — с обнаженным торцем!») — в сортире по семеро в затылок дышат отлить в очередь, и с парного духа теплой чужой мочи в знобящем воздухе начинается день.
Слухи живут в поколениях: как солдат-грузин cделал жену полковника, когда тот был в командировке, и полковник, узнав, хотел его застрелить, но влюбленная в юного трахальщика-красавца жена пообещала уйти, писать генералу, министру, истерика, и командир комиссовал грузина, отправил из армии вон домой, а жена сбежала за ним, и они поженились и стали жить у грузина дома на Кавказе. Или еще: двое за полгода до дембеля угнали в карауле «газон», загрузившись патронными цинками, и месяц гоняли по лесам, заправляясь у проезжих машин, а жратву и водку беря под автоматом в сельмагах, и не могли их поймать, пока не обложили в роще ротой внутренних войск, те отстреливались бешено, накрыли их только минометом — в клочья: вот так-то бывает — не выдержали, так хоть погуляли[5].
И вся армия. Коечку заправлять внатяг, чтоб комкастый тюфяк — прямоугольной доской. В столовую — руки не мыть, но обувь чистить, проверят. В увольнение — пройти изнутри складку брюк куском сухого мыла, и навести стрелку ходом расчески меж зубцов.
По присяге — разрешали у них усы. И выхолил Витек шелковые черные кисточки. Они его и сгубили.
Прибыли представители частей разбирать салабонов. Увидел его в строю один летёха, приостановил взгляд:
— Фамилия?
— Рядовой Мясников. — Скуластый, смуглый, черноглазый.
— Русский?
— Так точно.
— А по виду — то́чно азиат. Мустафа такой.
Витек стал Мустафой — пришлось в масть. Внешность — это, конечно, ерунда, но иногда и она может значить. В Афган!
