Как нам осточертели наши наизусть известные истории. А куда от них денешься.
Жорину лодку утопили в сорок третьем в Баренцевом море. Немецкий эсминец загнал их на банку и разделал на мелководье, как Бог черепаху. Глубинной бомбой разворотило корму, но переборки задраенных отсеков выдержали давление небольшой глубины, центральный пост и носовое торпедное уцелели.
В гробовой темноте затонувшей лодки живых осталось одиннадцать, оглохших и задыхающихся. Была надежда — аварийный запас сжатого воздуха для носовых аппаратов. Корпус тек, по пояс в ледяной воде, хрипя и считая время, дождались ночи и стали выбрасываться через торпедную трубу — по двое. Спасение кинули жребием, тянули спички из командирского кулака в пятне фонарика. Жора, старшина торпедистов, шел седьмым, в паре со штурманом. После них не вынырнул никто — воздух кончился.
— А одиннадцатый номер кому достался, а? Сашке Ермолаеву, моему младшему торпедисту, первогодку! салаге! Ему восемнадцать всего исполнилось! Крышку-то кто задраит, рычаг кто нажмет? последний нужен, смертник. А почему не командир — ведь морской закон, последнему покидать корабль? Ладно командир — а замполит? Он на что еще нужен? «За Родину, за Сталина, не щадя жизни!» С-сука… И ведь не постыдился — во второй паре.
С сотого пересказа возникает такой эффект, что перестаешь слышать голос рассказчика, просто идет вообразительный ряд. Теснота — только протиснуться, железные переборки всегда мокрые от фильтрации и конденсата, свет тусклый — экономия, от вечного холода коченеешь, лодка-то не отапливается. Зато у мотористов, когда идешь в надводном под дизелями — баня преисподняя, грохочущие дизеля раскалены (потом их же, списанные с лодок, ставили на первые советские тепловозы ТЭП-1). Все грязные, заросшие, на походе никто не моется не бреется, пресная вода — только для пищи. Вентили и гайки — в слое тавота, от неизбежной ржавчины, заденешь ненароком — и сам в жирной смазке. Влажная койка еще хранит тепло и вонь чужого тела — одна на троих, лежит в них только сменная вахта, нет места: по-английски эта система так и называется — «теплая койка». В дизельном они наварены прямо на блоки цилиндров: гром, тряска, духовка. Зато торпедисты все напяливают под ватники — градусов восемь, почти температура забортной воды. Торпеды в тавоте, мелом на них пишут только в кино; в щелях боеукладочных стеллажей — койки… У электриков из аккумуляторных ям — пар хлора глаза и глотку ест, на качке соляная кислота выплескивается. И поверх всего — густой сортирный дух: по боевому расписанию мочатся прямо на месте, под рифленой палубой на закругленном дне внутреннего корпуса — все равно всегда дрянь плещется. Туда же, подняв мостки настила, оправляются и по-большому, если терпеть невмочь. Всунут ты меж механизмов, и за клепаной сталью — черная бездна со всех сторон. Одно слово — гроб.
— У немцев как было? Неделя — на позиции, неделя — отпуск домой! неделя — в ремонте. А у нас? Вернулся живой, попил спирта в базе, заправил-загрузил лодку — и назад в море! Вот и сходили с ума братки. Он — тронулся, ему — симулянт? — в штрафбат!
— Вот ты и тронулся.
— А мне было от чего.
Это верно. Выстрелиться через торпедный аппарат — спасение сомнительное. Это для лодки тридцать метров не глубина, а человеку — вполне достаточно Всплыть-то на поверхность ты всплывешь, нагрудник пробкой вверх выбросит, да при таком мгновенном подъеме кессонная болезнь тебе обеспечена — когда в лодке течь и воздушную подушку подперло до тех же четырех атмосфер. Об этом уже как бы не думают, тут лишь бы спастись из своей могилы на дне. Азот в крови вскипает, закупоривает сосуды, и помрешь ты в страшных муках… да на белом свете, на свежем воздухе.
Обмазались густо солидолом, чтоб дольше хранить тепло, честно разделили уцелевший у командира спирт по кружке: и пошли.
Жоре повезло неправдоподобно, прихоть войны — его подобрал утром плавучий госпиталь с английского конвоя, единственного живого; благо было лето и море было чисто. И доставил в Архангельск уже без рук без ног. Кессонка, некроз тканей.
И лет прошло черт-те сколько, а он все не успокоится. Следит, чтоб Маша утром не забыла завести его часы, которые висят на цепочке на спинке кровати: «Старшине первой статьи Георгию Аркадьевичу Матросову от командира 2-й дивизии подплава за отличную стрельбу». Как он их сохранил, как нигде не сперли?
Он остался в своем времени. Оно и понятно. Жизнь еще продолжается, а судьба уже кончилась. Это к нам ко всем относится.
— Знаешь, почему тебя Львом назвали, облезлого?
— В честь Льва Толстого.
— Как же. Он-то был христианин, непротивленец. Русский. А тебя назвали в честь Троцкого. Ты и по паспорту Лейба.
— Зря тебе союзники голову не ампутировали. Да его тогда и не знал еще никто, думать надо.
— А отчество — в честь Ленина, — глумится Жора.
— А твое отчество в честь кого? Гайдара? Порядочный Матросов давно жизнь за Родину отдал.
— Порядочного Баумана еще раньше водопроводной трубой по башке навернули.
— Трубой навернули, зато станция московского метро — его имени.
