Прошло уже шесть дней с тех пор, как я видел Долорес, и я никого не трахал. Минимум, что я делал — это пил. И я точно готов к драке. Я ходил в спортзал каждый день, работа сильнее, чем обычно, пытаясь переключить чувства скуки по ней во что-то позитивное.
В воскресенье днем, когда захожу в зал, первый, что я вижу — лицо Шонеси. Вы же его помните, верно? Придурок, о котором я упоминал некоторое время назад, который нуждается в хорошей взбучке?
Кажется сегодня у него удачный день.
Он угрожающе ухмыляется.
— Хочешь сразиться или снова поведешь себя, как девочка.
Что-то внутри меня разорвалось — как Халк, когда он в клочья разрывает свою футболку — и я отвечаю:
— Давай.
Не могу дождаться, когда выйду на ринг. Чтобы начать бить — сбросить с себя все разочарование и вину, и вообще все плохие чувства, которые churningвнутри меня последние шесть дней. Я скачу на цыпочках, качаю головой справа налево, разминая шею. Потом пролезаю под веревками, и направляюсь в центр ринга.
Шонеси уже ждет меня в нетерпении, выглядя при этом уверенно. Ронни стоит между нами и раздает типичные рекомендации относительно честного боя и спортивной этики. Мы стукнулись перчатками, разошлись по своим углам и стали ждать.
Вот звучит звонок.
Я ударяю по нему, реагируя быстро на ответы, но головой я в другом месте. Сказать по правде, то сейчас мне нет никакого дела до боя. Потому что сосредоточен я сейчас совсем не на своем сопернике. А на несправедливости жизни. На горечи от желания чего-то — кого-то — кто не разделяет моих желаний. В данный момент все мои мысли о боли и разбитом сердце — чувствах, которые я надеюсь, очистят удары.
Шонеси и я танцуем и деремся вокруг друг друга… и тут меня отвлекают движения у передней двери. А совсем забываю про то, что нужно работать ногами, о защитной позе, прыжках, правильных хуках и положении тела.
Потому что прямо там, в дверях стоит Долорес Уоррен.
В какую-то наносекунду, я осматриваю ее с ног до головы — ее волосы забраны назад в хвостик, открывая красивое лицо без макияжа. Ее белая футболка натянута на голубые джинсы. У меня нет времени поприветствовать ее или хотя бы поинтересоваться, почему она здесь.
Потому что в туже секунду, когда я ее замечаю, кулак Шонеси встречается с моим лицом — словно удар снизу молотом Тора.
Мои зубы сжимаются, а голова дергается назад. Когда я падаю на спину, ударяясь о пол, мои глаза автоматически закрываются.
Не знаю, как долго я был в отключке, но должно быть это несколько мгновений. Когда я открываю глаза, в миллиметрах от меня щетинистое лицо Ронни. У меня затуманенный взгляд — краски и свет размыты и сливаются друг в друга. В ушах звенит, как помехи от телевизора.
Сквозь звон гремит голос Ронни.
— Фишер! Ты меня слышишь, Фишер?
Я моргаю и отвечаю, но у меня приглушенный голос, будто бы я разговариваю под водой.
— Даа, я… я слышу тебя.
— Ты меня хорошо видишь?
— Конечно, Ронни. Я тебя вижу целиком и полностью.
Ронни поворачивается и говорит с кем-то, кто стоит рядом с ним. Я могу разобрать лишь несколько слов… «сотрясение» … больница». Потом склоняется надо мной.
— Мне надо, чтобы ты поднялся, Фишер.
Мои ноги считают, что это не очень хорошая идея.
— Я бы остался здесь, если ты не возражаешь.
— Тебе надо встать, Мэтью.
Ну, уж нет. Мои ноги все еще говорят «Отвали».
— Не думаю, что смогу.
А потом я вижу ее. Она садится на колени рядом с Ронни — рядом со мной. Она прикасается своей теплой ладонью к моей руке в том месте, где заканчивается футболка. И она шепчет:
— Поднимайся, сукин ты сын… потому что Микки любит тебя.
Я тут же начинаю закашливаться. Не из-за будоражащей цитаты из фильма — а из-за того, что эти слова могли бы значить.
Для нас.
— Ты смотрела
Долорес кивает.
— Я смотрела их все. Смерть Микки — самое печальное, что я видела в своей жизни.
Потом ее лицо поникло, и она заплакала.
Она не пытается скрыть это. Она не закрывает лицо руками и не сдерживает рыдание. Потому что она не претворяется быть кем-то, кем не является. Примите ее или оставьте ее, вы получаете то, что видите.
Вот что я люблю в ней. Одна из многих вещей, что я в ней люблю.
У меня тяжелая рука, но я все равно ее поднимаю. Рука все еще в перчатке, но вытираю с ее щек дорожки от слез.
— Не плач, Ди.
— Прости. Прости. Я вела себя с тобой ужасно.
— Нет… я был идиотом. Я обещал быть терпеливым, а потом я… не был.
— Нет, ты был прав. Ты был прав во всем.
Я вспоминаю о наших зрителях, когда Ронни начинает всех уговаривать:
— Ну, ладно, парни, давайте оставим этих двоих голубков ненадолго. Пусть поплачутся друг дружке.
Когда все идут на выход, Ронни кивает мне и Ди:
— Вот именно поэтому, я и не хочу женщин в своем зале.
Как только мы остаемся одни, я заставляю себя сесть. Это не тот разговор, который мне хочется вести, лежа на спине. Ну… если только я не голый лежу на спине.
Ди помогает мне снять перчатки, и я облокачиваюсь спиной на угол ринга.
Она спрашивает:
— Ты в порядке?
— Да. Правда ощущение, что по моему лицу проехалась фура, но в остальном я нормально.
