- Т-с-с, - прижал он палец к губам. - Заткнись. Не то я очень рассержусь. Знаешь, любовь моя. мне очень жаль моих денег. Так жаль, что я…
- Ник…
- Заткнись, я сказал. Ты их не стоишь. Ты ни черта не стоишь. Какого хрена я вожусь с тобой? Попробуй сказать, что не веришь в мое доброе сердце.
- Вот что, поехали домой. Ты не только на ногах не стоишь, ты сейчас со стула свалишься. И перестань пить водку из горлышка, у меня от этого зрелища зубы сводит.
Я подошла к нему с намерением помочь ему подняться. Он сгреб меня за плечо, встряхнул.
- Слушай, сучка, ты мне жизнью обязана, своей поганой жизнью. Найди мне эти документы, из-под земли достань. Не то я сам тебя закопаю, слышишь, и тебя, и твою подружку-наркоманку.
- Я их найду, - кивнула я. - И принесу тебе. Ник уставился на меня своими рыбьими глазами, подумал и погрозил пальцем:
- Врешь, врешь, мерзость такая. И за что мне все это, господи? Человеку с моим добрым сердцем нет места в этом мире корысти и обмана.
- Ты в нем неплохо устроился.
- Ага. Благодаря тебе я лишился надежд на уютную старость. Домик на юге, цветочки… я в панаме, и рядом сучка со здоровыми титьками, готовая выносить за мной ночной горшок.
- Это твоя мечта?
- Была. Теперь сыграла в ящик.
- До старости тебе далеко.
- Я буду скучать по моим бумажкам с мертвыми президентами. Очень много бумажек, которые теперь в чужих руках. Кто их будет холить и лелеять, как я?
- Вставай, Ник, ты тут всех успел достать.
Он тяжело поднялся, опираясь на мое плечо, и мы побрели к выходу.
- Теперь ты знаешь, кто твой настоящий друг? - бормотал он, едва передвигая ноги. - Эти суки хвосты поджали, твоему Рахманову плевать на тебя, всем плевать. Что бы ты делала без папочки?
- Я тебя обожаю.
- Как бы не так. И я дурак, последний дурак. Самому противно. Вот, пью с горя.
Охранник, заметив, что мы двигаем по коридору, точно два раненых бойца, кинулся мне помогать, но Ник одарил его таким взглядом, что тот замер на полдороге.
- В мире нет человека благороднее меня! - заголосил Ник. Парень распахнул перед нами дверь, и мы выбрались на улицу. - Чувствую себя Ромео, такой же идиот, - хихикнул Ник. Я помогла ему устроиться на заднем сиденье и завела мотор. - На самом деле мне бабок нисколечко не жалко, - заявил он и через минуту захрапел.
Возле подъезда мне удалось привести Ника в чувство, и он с моей помощью поднялся в свою квартиру, ворча под нос ругательства. Определив его на Диван, я поехала к Виссариону, где была встречена аплодисментами. Несколько шлюх, заглянувших на огонек, таким образом демонстрировали мне свое расположение. Девиц было немного, аплодисменты вышли довольно жидкими, но душу, безусловно, согрели. Раскланиваясь на три стороны, я проследовала к роялю и торжественно объявила:
- Дамы и господа. Шопен. Ноктюрн.
- Может, это, - робко начала Зойка, самая отчаянная из девок, - для праздничка что-нибудь… массовое? Пение хором объединяет, - косясь на Виссариона, торопливо закончила она.
Виссарион кивнул, но тут же внес свою поправку:
- Только что-нибудь серьезное.
Девять человек из десяти назвали бы его чокнутым и, наверное, были бы правы, раз Виссарион задумал воспитывать шлюх посредством искусства, но я присоединиться к ним не спешила, так как особого толку в его воспитании не видела. Из озорства я заиграла «Вставай, страна огромная», девицы дружно подхватили, причем воодушевились до такой степени, что у Виссариона от внезапно нахлынувшего патриотизма на глазах выступили слезы. Когда музыка наконец смолкла, окрыленные девицы отправились на улицу с выражением лица народных героинь, то и дело сбиваясь на строевой шаг.
- Вот она, сила искусства, - неизвестно что имея в виду, пробормотал Виссарион и скрылся в подсобке, должно быть решив предаться обуревавшим его чувствам в тиши и без свидетелей.
Немногие из посетителей, забредшие сюда случайно и понятия не имевшие, что это за лавочка, оглядывались вокруг с диким видом и косились на меня, очевидно, гадая, что следует сделать: попросить автограф или уносить отсюда ноги, пока не поздно.
Шопена я все-таки сыграла. Часам к двенадцати подтянулись завсегдатаи, из тех, кто знал: кафе «Бабочка» - это что-то вроде профсоюза уличных девок и приходивших сюда ради экзотики. Народ столпился у рояля и молча слушал, а в перерывах они говорили, как рады меня видеть, и даже интересовались, где меня носило столь долгое время. А я, несмотря на всю абсурдность ситуации, вдруг почувствовала себя так, точно вернулась домой, и даже нечто вроде счастья снизошло на меня.