— Ради нас и, прежде всего, ради твоего же блага нам нужно развестись. Ты знаменитая художница и вскоре еще больше прославишься. Вот что должно иметь для тебя значение. Я тут только мешаю. Люди видят в тебе мою жену, а не художницу. И ты слишком много времени тратишь на меня, а не на работу. Пожалуйста, подумай об этом.
Она вскочила.
— Предлагаешь мне подумать? Значит, у меня есть выбор?
Диего покачал головой:
— Нет. — Он глубоко вздохнул и поднялся.
— Тогда зачем мне думать? Чтобы убедиться в твоей правоте? Или в том, что опять все зависит от тебя?
Диего грустно улыбнулся и пошел к дому.
В приступе ярости Фрида схватила один из цветочных горшков и швырнула вслед мужу. Горшок просвистел мимо уха Диего и разбился о стену его крыла. Собака в страхе отпрыгнула, завыла и бросилась наутек.
Фриде даже не с кем было поговорить о своей душевной боли. Она никуда не выходила, потому что всюду встречала лишь общих друзей, которые уже обо всем знали. Весть о предстоящем разводе даже попала в газетные разделы сплетен. Диего сообщил репортеру, что они живут порознь уже пять месяцев, и повторил слова, сказанные Фриде: что развод пойдет на пользу ее жизни и карьере. Она злобно скомкала газету. Какая чудовищная ложь! Как будто развод затеян ради ее же блага, а Диего выступает в роли страдальца. Как будто Фрида сама настояла на разводе. И как это они живут порознь? Разве у них не общий дом?
— Ради моего же блага? — восклицала она. — А с каких пор ради блага женщины любимый муж ее бросает?
В дверь постучали. Это был репортер из местной газеты, который хотел расспросить Фриду о разводе.
— Диего вам уже все сказал. Мы живем порознь уже пять месяцев и решили разойтись после моего возвращения из Нью-Йорка и Парижа.
С этими словами она захлопнула дверь перед носом репортера.
Фрида сделала глубокую затяжку, выпустила дым и задумчиво проследила, как его струйки смешиваются с крошечными пылинками, танцующими в солнечных лучах, которые проникали сквозь окна в ее студию, заливая все вокруг позолотой. Последние несколько часов она провела здесь в полном одиночестве, погруженная в свои мысли. Она аккуратно расставила по размеру баночки для краски на старом верстаке, подаренном Диего. Кисти были вымыты, сотни восковых мелков убраны в тяжелый деревянный ящик. Она выбросила все увядшие цветы и принесла из сада свежие, тщательно подобрав сочетания оттенков. Ее взгляд упал на один из старых разрисованных гипсовых корсетов, стоявший у стены. У нее вырвался невольный стон. Это который по счету? Двенадцатый или двадцатый? И сколько их будет еще? Прямо сейчас на ней был кожаный корсет, намного удобнее гипсового, но в жару даже он превращался в настоящее орудие пытки. Фрида вздохнула, подумав о том, что корсеты являются неотъемлемой частью ее жизни. Как живопись, как Диего, как Мексика. Солнечный луч упал на один из ее ранних автопортретов, еще не нашедший покупателя. На картине художница была изображена в восхитительном нефритовом ожерелье, которое часто надевала. Взглянув на картину, Фрида инстинктивно подняла руку к шее, нащупав продолговатый камешек длиной с палец. Она посмотрелась в зеркало, и бусина напомнила ей застежку на ошейниках рабов. Вздрогнув, Фрида отдернула руку, но мысль занозой засела в голове. В голове всплыли все те автопортреты, на которых она была в ацтекских украшениях. Теперь Фриде казалось, что они впиваются ей в горло, как ожерелье из терна или колючей проволоки, не давая дышать. Она обернула одну из своих длинных черных кос вокруг шеи, чтобы повторить ощущение задушенности. И внезапно осознала, что последние несколько часов вынашивала образ для новой картины. Автопортрет с терновым ожерельем, шипы которого до крови впиваются в шею. Поверх него — черная колибри с распростертыми крыльями. Картина должна была выразить нынешние чувства Фриды, после того как ее оставили сначала Ник, а потом Диего.
Быстрее, пока образ в голове не исчез! Она схватила лист бумаги, немного подумала и потянулась за углем, чтобы сделать набросок, пока вдохновение не ушло.
На следующее утро она сразу же отправилась в студию, разминая по пути пальцы и потягиваясь. Мольберт уже ожидал ее. Художница отрегулировала его так, чтобы свет падал под нужным углом, а затем умелыми движениями смешала краски и перенесла эскиз, сделанный накануне вечером, на холст. С каждым штрихом она чувствовала, как к ней возвращается сила. Вдруг стало легче дышать. Из груди вырвался облегченный вздох. Фрида рисовала уже час или два, когда ее внимание привлек шорох. Это была одна из ее кошек. Питомица обошла студию, высоко задрав хвост, а затем взобралась на освещенное солнцем кресло и уставилась на хозяйку широко расставленными глазами.
— Тебе нравится, как тут тихо и мирно? — спросила кошку Фрида.
Животное смотрело на нее не мигая.
