Всё зелёное полностью

— Прижигать лучше вот тут, — Костик провел пальцем по внутреннему сгибу локтя. — Так больнее. Да ладно, тебе. Нашел кого обманывать. Я свой. Вот смотри.

Он вытянул руку.

— Ну, да. Никому не нравится. Знаю, что пофиг. А когда станет не пофиг, от этого уже не избавишься. Ты же не лягушонка в коробченке, чтобы кожу сбрасывать. Станет, станет. Если не умрешь раньше, то станет. Просто знаю и всё. Конечно никто не знает, а я знаю. Ты ещё не понимаешь, что лучше: убить кого-нибудь или умереть самому. И вполне возможно выберешь себя.

Он говорил куда-то в пустоту, как будто спал и лунатил. Я поднялась на локте и уже хотела его окликнуть, как внезапно до меня донесся слабый детский голос:

— Можно к тебе?

— И ты не боишься?

— А чего мне бояться?

— А если я Танцующий клоун Пеннивайз?

— Лучше бы ты был Питером Пеном похитителем детей.

— От Неверленда я бы и сам не отказался.

— У тебя есть в холодильнике шоколадные батончики?

— Есть.

— Тогда мне всё равно кто ты.

В ту же минуту послышался звук отпираемой соседской балконной двери. Амелин вздрогнул и отступил назад. Приглушенный женский голос что-то невнятно произнес, мальчик ответил, балконная дверь хлопнула и всё стихло.

Костик вернулся в комнату, лёг поверх одеяла, закинул руки за голову и уставился в потолок. От лунного света чёрные глаза блестели.

— С кем ты разговаривал?

Он не повернулся.

— Почему ты не спишь?

— Ты же разговаривал.

— Извини, я старался тихо.

— Кто это был?

— Просто мальчик.

— А что он делал посреди ночи на балконе?

— Сидел и ждал, когда можно будет вернуться в кровать.

— Его наказали?

— У его мамы свидание.

— Это жестоко.

— Так иногда бывает.

— Зачем ты показывал ему свои шрамы?

— Чтобы он больше не делал того, что он делал.

— А что он делал?

— Прижигался.

— Из-за мамы?

— А ты как думаешь? — Костик перевернулся набок и наши лица оказались на расстоянии дыхания.

Какое-то время мы так лежали молча, глядя друг на друга сквозь утренний полумрак.

— Ты в порядке? — он натянул мне простыню на плечо.

Я прислушалась к себе, но не к пульсирующей лодыжке, и не к ноющим мышцам, а к тому, что составляло внутреннюю, нефизическую часть меня. Заглянула, тщательно проверяя каждый укромный уголок. Конечно, порядка там, как обычно не было никакого, но я с удивлением обнаружила, что всё-таки что-то прояснилось. Как бывает после срочной уборки перед приходом мамы: набитый доверху шкаф с припертыми стулом дверцами, захламленные ящики стола, пыль, вытертая только там, где ничего не стоит. То есть всё по-прежнему в беспорядке, и ты об этом прекрасно знаешь, но на первый взгляд не особо заметно и не так уж плохо выглядит.

— В целом, да. Но завтра, наверное, не встану.

— Теперь ты не будешь относиться пренебрежительно к танцорам.

— Танцоры тренированные, а я в первый раз.

— Зато это теперь на всю жизнь. Первый раз не забывается.

— Расскажи про свой первый раз.

— Ну что ты? Я танцую сколько себя помню.

— Я про другое.

— Тоня? — он недоверчиво приподнялся.

— Это была Диана?

— Ага.

— И?

— Что? — захлопал глазами.

— Что-что! Хватит придуриваться. Расскажи по-нормальному.

— Тебе с подробностями?

— Можно вкратце.

— Жаль. А то я уже детально начал вспоминать.

— Сколько тебе было лет?

— Двенадцать.

— А ей?

— Двадцать четыре.

— Ужас какой.

— Да нет. Совсем не ужас. Просто неожиданно. До этого я спал, а они отмечали чей-то день рождения. Диана осталась у нас ночевать, и её положили в моей комнате. И кровати. Потому что другие были уже заняты. Она была сильно пьяная и на утро раскаивалась за то, что сделала. А я нет. Хотя и заверил, что спал и ничего не помню.

— Твою Диану посадить нужно. За совращение малолетних.

— Тебя это возмущает?

— Очень. Это же изнасилование!

— Думаешь? — он изобразил удивление. — Даже, если я не сопротивлялся?

— А ты не сопротивлялся?

— Только очень удивился. Когда проснулся. Открываю глаза, а передо мной грудь.

— Всё, заткнись.

— Ты сама спросила.

— Я просила без подробностей.

— Это не подробности. Просто у Дианы самая прекрасная грудь в мире. Ну, после твоей, конечно.

Превозмогая боль в ноге, я перевернулась к нему спиной и натянула простынь на голову.

— Ты обиделась, что ли? — он сел. — Это нечестно! Даже я уже не обижаюсь, что ты предательски сбежала от меня к Тифону.

— Вот и не обижайся. Потому что не на что. У меня важное дело было.

— И у меня не на что.

— Конечно не на что, кроме того, что ты малолетний извращенец.

— Я тебя старше на год и месяц. Но твоя ревность мне очень льстит.

— Что я дура ревновать к тому, что было шесть лет назад?

— Значит, ты злишься просто так? На ровном месте?

— Я злюсь, потому что ты испорченный и глупый. И потому что меня угораздило связаться с тобой.

— Хорошо. Пусть так. Только успокойся и засыпай.

— Ты меня разбудил.

— И как теперь это исправить?

— Без понятия.

Он снова лёг, перекинул руку через моё плечо и тихо, размеренным шёпотом заговорил на ухо:

— Крошка Вилли-Винки

Ходит и глядит:

Кто не снял ботинки?

Кто еще не спит?

Стукнет вдруг в окошко

Или дунет в щель:

Вилли-Винки крошка