Всё зелёное полностью

Зоя могла быть сколько угодно привлекательной и веселой, но даже гордившийся своей независимостью Артём, не мог пренебрегать её общественным статусом.

Кроме того, он полагал, что отбивать девушку друга, пусть даже не самого близкого — подло. В этом я была с ним согласна, хотя при такой постановке вопроса получалось, что Зоины чувства в расчет не берутся. Да и если кто-то кого-то любит по-настоящему, его нельзя «отбить», а если можно, то значит это была не любовь.

Какое-то время я даже хотела, чтобы Ярослав «отбил» меня у Артёма, но при всех его достоинствах это оказалось невозможно. В моей голове и сердце больше одного человека никак не помещалось.

С каждым днем я чувствовала себя всё лучше и лучше. Много спала, ела и смеялась. К запаху краски привыкла, жара перестала изматывать, внутреннее напряжение и волнения рассеялись вместе с неприятными воспоминаниями о разрушенном корпусе и том, что произошло до того. Это было похоже на настоящее выздоровление. Как если бы я переболела гриппом или воспалением лёгких. И пусть Артёма я не разлюбила, мысль о возможной смерти от любви теперь представлялась смешной и нелепой. Преувеличенной и искаженной, как ночные страхи поутру.

Кроме того, Артём очень старался, чтобы я так считала. Похоже он и сам сильно перепугался из-за всего, что случилось. Время от времени, снова возвращаясь к своему «чудесному спасению», он вспоминал детали и подробности обрушения: звуки, ощущения, чувства. И хотя в каждом его слове всегда звучала напускная бравада, не трудно было догадаться, что думает он об этом с ужасом и одновременно удивлением.

Неожиданное осознание собственной смертности застало его врасплох и потрясло.

В обыденной простоте, с которой могла закончиться его жизнь, не было никакой романтики. И погибни он вот так сгоряча, мир остался бы совершенно прежним. Ничего в нем не напоминало бы о том, что когда-то существовал такой человек, как Артём Чернецкий. Пожалуй, вот эта бессмысленность и безвестность напугали его больше всего. Артём никогда не кичился талантом или красотой, считая их своим проклятьем, ведь из-за них он будто был всем что-то должен, однако вместе с тем, вырос он именно на понимании собственной уникальности. И, если его отец смог оставить после себя имя, а самое главное — музыку, то после Артёма, каким бы гениальным он не был, могла остаться лишь пустота.

Об этих своих переживаниях он не рассказывал, тщательно маскируя их, пожалуй, слишком рьяной заботой обо мне. Но я всё равно понимала это по отдельным фразам, шуткам, задумчивому молчанию, и в особенности по тому, что он стал надолго уходить куда-то с виолончелью, а на вопросы «Где ты был?» отвечал, что «страдал фигней». Это означало, что у него никак не получается то, чего он хочет. В подробности я не лезла, разговоры о неудачах его раздражали. Раньше в моменты, когда всё складывалось хорошо, он сам звал меня послушать. И теперь я только терпеливо ждала.

В остальном, в эти три дня между моей болезнью и его последующим разговором с Максом мы оба с головой окунулись в наши накопившиеся за последние недели чувства. От его раскаяния и извинений до утренних нежностей и нескончаемых ночных разговоров. От тщательнейшего исследования каждого сантиметра друг друга до погружения в великое вселенское небытие. От сверкающих капелек росы на тонких лепестках садовых роз до горячих ступеней каменного крыльца, тёплого ветра и градом осыпающихся августовских звёзд. От пыльных книжных строчек до гулкого, гуляющего по коридорам дома эха. От солоноватого привкуса пота на языке до сладости заварного крема с шоколадного торта.

А потом к нам наверх пришёл Макс и резко всё испортилось.

Громко протопав по ступеням, он распахнул дверь и беспардонно ввалился в мансарду, едва я успела спрятаться под простыней.

— Слышь, Тём, разговор есть, — Макс был недовольный, вспотевший, с прилипшими ко лбу волосами и плохо оттертой зеленой полосой поперек груди.

— Давай, — Артём достал из валявшихся на полу шорт сигареты и, прикурив, устроился на подоконнике.

— Прямо здесь? — Макс покосился на меня.

— Ну да.

Макс немного помялся, затем взял стул и, развернув его спинкой к нам, уселся верхом.

— Короче, помнишь Егор вчера Зою для своего сериала снимал? Сейчас показывал, что получилось. В общем, очень круто получилось. Я хочу сказать, что он не гонит про своё кино. Видно, что умеет.

— Хочешь сняться в кино? — нетерпеливо перебил его Артём, посмеиваясь.

— Хочу чтобы ты снялся, — судя по тону шутить Макс расположен не был.

Артём же пребывал в прекрасном настроении и, щурясь на солнце, сиял.

— Неожиданно, — он запрокинул голову и тонкой струйкой выпустил дым в окно.

— Здесь необычное место, — сказал Макс. — Весь этот дом и сад. И вся обстановка… Очень аутентично. Такое фиг где найдешь.

— Ну, а я что тебе говорил? А ты — дом престарелых, дом престарелых…

— В общем, я подумал, тебе нужно здесь этот клип снять. Тот, что с БТ. Пусть Егор снимет.

Артём моментально перестал улыбаться.

— Какой ещё клип? Ты о чём?