Но из-за этого сунувшего нос не в свои дела Рундельштотта сперва закинуло в чужой мир, а потом заставило жить совсем иначе, чем я привык, что напрягает мою свободолюбивую и даже вольнолюбивую натуру, что не желает ни трудиться, ни чем-то править и тем более не жаждет кого-то спасать.
Хорошо, как только верну его в ту чертову башню, скажу Картеру и Форнсайну, чтобы стерегли его лучше, а сам постараюсь забыть о том кошмаре…
А здесь, к счастью, моим случаем, имею в виду историю с алмазом в брошке, заинтересовались сперва простые бандиты, потом какие-то частные структуры, а властям пока нет никакого дела.
Полицию больше интересует, кто стрелял у меня дома и зачем стрелял, а ОМОНу любопытно только, как это я всех замочил, а если не я, то кто? Но ОМОН — тоже полиция, с ними проще, они все действуют, как говорится, в рамках правового поля, а вот частные корпорации, что практически все вышли из наиболее успешных бандитов, а также из тех омоновцев, что умеют перешагивать через правила… да, они могут стать проблемой, но я с пугающим чувством уверенности считаю, что как-то справлюсь. Здесь все мыслят рационально, и если бы даже кто-то увидел, как в моей руке исчезает пистолет, то счел бы, что почудилось.
Главное, нигде не засветиться. К счастью, пока что действовал при отключенном наблюдении, хоть у себя дома, хоть там на складе или в особняке магната.
Мариэтта покосилась на меня несколько удивленно.
— Что с тобой?
Я переспросил обеспокоенно:
— А что не так? У меня слюни текут?
— Как раз не текут, — ответила она. — У тебя совсем другое лицо. О чем думаешь?
Я пожал плечами.
— Ни о чем. Я же современный человек, за нас думают партия, правительство и олигархи.
— Да? — спросила она с сожалением. — Извини…
— А что?
— Да так, — ответила она, наблюдая за дорогой. — Показалось.
— Что показалось?
— Ты показался, — ответила она. — Но сразу спрятался. Только краешек и успела увидеть.
— И что… понравилось?
— Не рассмотрела, — ответила она независимо. — Высунься еще, хорошо?
— А не вдаришь?
— Не в этот раз.
— Я высунутый не понравлюсь, — объяснил я. — Человек должен быть засунутым все время. Иначе он не человек, а Митрофанушка, что требует признания таким, какой он есть, такая вот неповторимая демократическая цаца. Чем глубже человек засунут, тем он интеллигентнее, корректнее и толерантнее.
Она воззрилась на меня в изумлении.
— Ты чего мелешь?
— Преподаю азы культуры, — сообщил я великодушно. — Полиция у нас должна быть в меру культурной. Не совсем уж, иначе какая она тогда полиция, но в меру, в меру… Для полиции.
Браслет на запястье дернулся, я опустил на него взгляд, Мариэтта тоже покосилась в ту сторону.
— Звонок? Можешь на лобовое стекло. Если, конечно, не личные постыдные тайны.
— Ой, — сказал я заинтересованно, — а какие еще есть постыдные?
— Даже и не знаю, — отрезала она. — Я девушка скромная и порядочная. Предполагаю только, что все еще находят или придумывают что-то постыдное, а ты, конечно, тут как тут. Вернее, там как тут.
— Клевета, — отрезал я с достоинством. — Для партии, правительства и всяких органов всегда открыт!
По движению кисти на лобовом стекле появилась шикарно окрашенная гостиная Бориса, а сам он сунулся довольной мордой к объективу, закрывая весь вид.
Я видел, как бросил взгляд на Мариэтту, но она в полицейской форме, а еще видно, что не косплей, так что вроде бы и не женщина.
— Женька, — сказал он жарко, — у меня завтра вечеринка!.. Придешь?
— Занят, — ответил я.
— Да брось, — сказал он с жаром и уже не обращая внимания на Мариэтту вовсе. — У нас будет весело. Приходи!.. А то перекос, на две девчонки больше.
— Ну и что, — сказал я, — если вас будет много, — все позабавятся в меру своей испорченности и раскрепощенности.
— Знаю, — ответил он, — но я, как хозяин, хочу учесть и нюансы… Приходи! Обе вполне вдувабельные.
— Не, — ответил я, — извини, у меня тут срочный звонок…
Я отрубил связь, Мариэтта ядовито усмехнулась.
— Двое лишних вдувабельных, надо идти.
— Зачем мне коржики, когда рядом пирожок?
— А вдруг и там сладкие пирожки?
— Тогда здесь тортик, — заявил я. — Ты все еще мой психологический портрет дорисовываешь? Брось, я хочу остаться загадкой. Таинственным незнакомцем из ночи.
— А вот наше полицейское управление не хочет, — пояснила она. — У нас все тайны должны быть раскрыты.
— Не дамся, — заверил я. — Ты ведь только из-за этого меня в постели мнешь и тискаешь? Вот и буду держаться как можно дольше.
Она проворчала довольным голосом:
— Оказывается, ты способен и на оригинальные комплименты…
Я вспомнил одну из жарких дискуссий трансгуманистов, где Данила объяснял всю эту терпимость к геям, педофилам и зоофилам, к самым разным перверсиям именно стратегией победного шествия к сингулярности. Дескать, нужно чем угодно занять этих придурков, лишь бы хоть как-то работали и не воевали. Нужно выиграть еще хотя бы два десятка лет без катаклизмов, и мир станет таким, что войны и катаклизмы станут невозможны, а мы все придем к сингулярности и постчеловечеству.
Мариэтта буркнула:
— Ну вот, харя снова другая. Ничего, скоро мы и мысли научимся записывать!
