Может быть, пора уже начать? Или хотя бы развернуть тихую пропаганду?
Когда выехали из темного леса на достаточно широкую поляну с чистым звездным небом, мои плечи напряглись сами по себе, словно нужно выдержать его вес, когда обрушится на землю.
Луна висит огромная и тяжелая, если бы еще не такая красная, словно вся покрыта кипящей лавой из миллионов извергающихся вулканов… а может, и в самом деле вся в лаве? Хотя иногда кажется, что там все уже застыло, а поверхность просто накалена до багрового свечения из-за внутреннего жара.
Фицрой посмотрел на меня, на луну, снова на меня.
— Что-то стряслось?
— Да нет, — ответил я с трудом, в горле запершило, сказал хрипло: — Просто чувствую нечто…
— Что?
— Нечто, — повторил я и посмотрел на него значительно. — Я же ученик чародея, помнишь?
— Ну да, — согласился он. — Хоть и драчливый какой-то, будто и не чародей, но все-таки чародей, признаю. Уважаю даже.
— За что?
— Да драчливость, — сообщил он. — А за что еще можно уважать мужчин? Без драчливости мы ничто. Всяк должен доказывать, что он чего-то стоит. А как доказывать иначе?
— Ну да, — согласился я. — Вроде без вариантов. Мы же люди, а не пингвины.
— Кто такие пингвины?
— Вегетарианцы, — пояснил я. — Рыбой питаются, потому мирные.
Он задумался, а я поглядывал на него, хорош как соратник, хорош как воин. Можно бы ему еще и щит, но даже с мечом не уверен, хорошо ли я, точнее, правильно ли поступил. Все-таки косплеисты делают их для игры, а игра и есть игра. В детстве видел в цирке, как на грудь лежащего силача кладут наковальню и на ней молотобойцы выковывают подковы. Или же на грудь опускают глыбу камня и разбивают ее молотами.
А фокус в том, что чем больше масса на груди, тем легче выдерживает удары молотов, гасит их в себе. Куда болезненнее было бы положить камешек на грудь и ударить по нему молотом!
Обычный щит вбирает в себя удар, гасит, а суперлегкий саданет от удара противника тебя самого в морду. То же самое и с мечом: с обычным весом парирует удар, а с облегченным нужна иная тактика.
— Фицрой, — сказал я, — поупражняйся сперва. С таким мечом надо всегда на опережение!.. Успеть ударить первым.
Он кивнул.
— Да, понимаю, парировать им труднее… Слишком какой-то легкий. Мой лучше. Но этот красивее.
— Зато рука не устанет, — поспешно сказал я. — А ты вообще-то юркий, как вьюн. Это больше по тебе.
Он спросил с сомнением:
— А не сломается от первого же удара? Что-то он вроде тонкой льдинки на солнце…
— А попробуй, — предложил я, — год у тебя рабом буду.
Он вскочил, глаза вспыхнули, как два солнца.
— Ловлю на слове!
Он с таким энтузиазмом ринулся к груде камней у обочины, что у меня сердце все-таки дрогнуло. Конечно, обычными методами не сломать, но кто знает, что может случиться в мире этой чертовой магии…
Конь его встал как вкопанный, не доезжая до камней. Я подъехал ближе, Фицрой настороженно поглядывает по сторонам. Я не успел открыть рот для вопроса, что случилось, как сам ощутил приближение холода.
Моя рука метнулась вперед, уже согнутая для стрельбы, а Фицрой легко и красиво выдернул меч.
— Не успел, — прошептал он, — проверить…
— Лучшая проверка, — сказал я, — это…
На дорогу выскочили несколько человек в лохмотьях, один прокричал страшным голосом:
— Слезть с коней!.. Именем принца Роммельса!
— Ого, — сказал Фицрой, — давно я о нем не слышал…
— Что-то он затих, — согласился я. — За спиной всего трое?
— Но с пиками, — предупредил Фицрой.
— Тогда беру пикейщиков, — сказал я. — Они смешнее.
Он молча поднял коня на дыбы и бросил на тройку разбойников впереди. Они испуганно прыснули в стороны, но один ловко метнул топор, Фицрой успел пригнуться, дальше я не видел, так как развернулся к отрезавшим нам дорогу и сразу открыл стрельбу.
Все ждали чего-то другого, я стрелял, как в тире, где мишени на расстоянии пяти шагов, двоих убил на месте, но чувствую только злость и ожесточение, никакой жалости или раскаяния, что в нас, людях, пошло не так…
Или так правильно?
Фицрой там далеко развернул коня, мне он показался бледным, а когда приблизился, я увидел залитую кровью левую половинку лица. От крови уже промок воротник и плечо кафтана.
— Ты истекаешь кровью! — крикнул я.
Он слабо, но с великоглердской небрежностью отмахнулся:
— Ничего, царапина…
— Тебе полчерепа снесло!
Он изумился:
— Правда? А я как-то не заметил… Говорю же, царапнуло…
— От этой царапнутости откинешь копыта, — предупредил я. — Стой, не двигайся… Думаешь, мне тебя жалко? Ничуть. Мне напарника жалко. Вот выручим Рундельштотта, тогда хоть сам убейся о дерево. Или о стену, тоже хорошо.
Он с вялой улыбкой наблюдал, как я отстегнул пряжку пояса, вытащил нечто крохотное, меньше ногтя.
— Какой ты добрый…
— А то!
— Это у тебя что-то колдовское?
— Не вертись, — предупредил я. — Из меня хреновый лекарь. Дернешься, у тебя голова скатится на дорогу. А я попинаю…
