Странно да горько видеть было, что сами уж по себе сыночки. В своих хоромах живут, свои дома ведут. Своё у них будущее, отдельное от неё. И всё же – как одних их бросить? Заныло, сжало в груди, как всякий раз было, когда думала: коли вернётся в Тень – придётся сыновей с Милонегом навек в прошлом оставить. Разве что единожды удастся свидеться перед самым концом ниточки Солонной… Навернулись слёзы, хоть не терпела царица слёз. Вспомнился деревянный Драгомиров конь; вспомнилось, как сбега́л маленький Ратибор в снежки играть во дворе. Как оба мальчишками пастилу любили: Драгомир – из ягод, Ратибор – из яблок. И на что досталась ему, красавцу писаному, ясноокому царю будущему, такая жена?
Сам не свой Иван воротился в светёлку.
– Чего не весел, Иван-царевич? Головушку отчего повесил? Али не люба царю рубаха, али обидел кто?
– Батюшке рубаха по душе пришлась, – ответил Иван, – да только устраивает он пир вечером. Там же, говорит, и свадебку сыграем. Да не сам говорит, а Гневиными устами. Я уж думал: вот хорошо, женюсь на лягушке, отвяжутся наконец! А теперь боюсь, как бы хуже не вышло, как бы совсем это батюшку не сгубило. Какая такая у нас с тобой свадьба будет? Мне-то всё равно, и тебе всё равно, а послы, да бояре, да власть пёстрая хохотать станут над царём, зубоскалить за такую невестку!
Лягушка смолкла, надулась. Потемнела. Наконец сказала раздумчиво:
– Не гневись, суженый мой. Пир только вечером, а до вечера мало ли что возможно. Не кручинься, Иван, спи спокойно. Не до того потом будет. А я готовиться стану. К вечеру проснёшься, умойся да ступай на пир. А как услышишь грохот, как зимобор молнией грянет, – так, значит, и я тотчас явлюсь. Скажешь всем: едет моя лягушонка в коробчо́нке. А дальше не твоя забота уж будет.
Стебель щекотал щёку. Кощей лежал, не двигаясь, на траве; ползла по руке мошка. Сверху нависал башнями дворец, от Звериной земли тянулись телеги, где-то завели песню девицы. На кожаный переплёт сел мотылёк. Кощей закрыл глаза.
Поднимал руку – увядали цветы. Проводил ладонью – волновались травы. Сжимал кулак – медлили облака. Дождь, повинуясь, шёл с неба, ветер сдувал с реки отражения ладей, елей, берегов. Кощей заглядывал в воду, ища будущее. Тьма. Тьма.
Зато зарево над Солонью разгоралось всё ярче, даже ночью теперь было его видать. Матушка редко являлась, только тени шелестели по дворцовым покоям, зажигали свечи, шептались, иглы готовили. Говорили, вот-вот пойдёт граница прорехами. А там, за рекой, за лесами нарождались белоглазые змеи, тёмные чудища. Всё черней делалось небо.
– Устал владыко, – шептали тени. – Который век царствует… Не те уж силы… Зла расплодилось…
– Где батюшка? – спрашивал Кощей.
– Утомился, – говорила матушка. Подходила неслышно, проводила рукой по Кощеевым волосам. – Скоро твой черёд.
– Отчего дома батюшки никогда нет?
– Оттого, что он зло лишнее земное удерживает на границе Тени и Солони.
– Как удерживает? Где граница эта?
– Придёт время – узнаешь. Придёт время – сам туда ступишь.
…От Солони, оттуда, куда солнце катилось, шёл жар. Вглядывался Кощей, ища батюшку, но видел только, как зло людское через край льётся, плещет в Тень. Звенели мечи, рычали ратники, лошади ржали, и трещало пламя… Больно было смотреть, жгло глаза. Но там, откуда солнце явилось, нарождалась уж ночь: прохладная, знакомая, с травами, шёпотами, Тенными чудесами.
Кощей сжимал ладонь – забирал свет. Размыкал пальцы – возвращал. Легко давалось колдовство ночью.
Закрыл книгу, заложив алым цветком.
– Придёт время – сам туда ступишь, – эхом повторила матушка.
– А ежели не захочу?
– Захочешь. Сумерки потянут-поманят.
– Когда?
– Когда за батюшкой чёрный вран из чужих стран прилетит.
…А однажды встало над Тенью тихое зарево, по-вечернему ласковое, по-весеннему свежее. Раскинулись радуги, туман истаял, и, словно шумный дождь прошёл, легче стало дышать. Легче и холодней. Вран осенил дворец тёмным крылом, но явился не из чужих стран, а из сердца батюшкиного, по собственной его воле.
Стал Кощей владыкою Тени.
В тёмной земле дремала часовня: тесная, в три окна, а кругом кресты-кресты-кресты. Иван глядел на них, сосчитать пытался, как наставник учил: один, другой, третий, десяток… И до трёх десятков не дошёл, сбился. А крестов видимо-невидимо было, не кончались и не кончались. Тьма тьмущая.
Тревожно было шагать по мятой траве, по земле, ещё толком не просохшей. Хотелось обратно в колымагу да поскорее домой. Но батюшка шёл дальше, ступал меж могил, крепко держал Ивана. Хотелось вырваться, но из горячей батюшкиной ладони попробуй вырвись.
Один, другой, третий – само начинало считаться, рябило в глазах.
