– Хлеб да соль, гости дорогие!
Склонила голову, улыбнулась Ивану:
– Здравствуй, жених желанный.
Иван только и смог, что рот захлопнуть; иные бояре и с этим не сдюжили.
Дева оглядела замерший люд, повела соболиными бровями. Спросила с улыбкой:
– Что ж вы плясать бросили, гости дорогие?
Подошла к Ивану, подхватила под руки, закружила. Там, где ступала она, падали на цветные сукна смарагды. Там, куда глядела, – плыл запах весны озёрной. Те, кому улыбалась, отступали, заворожённые. А Иван, одурманенный, не слышал ни вздохов, ни завистливых пересудов, что, едва опомнившись, завели кумушки да невестки:
– Где только такую нашёл! А ведь лягушкой на царский двор привезли!
Дрожали на ветру свечи, ярче разгоралось пламя. Стражники засмотрелись, звездочёты карты бросили, сам царь выронил кубок да, заглядевшись на деву, не заметил, как по кафтану винные струи текут. А дева махнула левым рукавом – разлилось озеро по порфировым плитам.
– Украл у речного царя: ишь, очи-то – смарагды, как речные волны!
Кумушки шептались, глаз не сводили с лазоревых переливов, с парчовых юбок, со звёзд, заплутавших в платье.
– Куда ему украсть-то такую! Старшенький – он у царя-батюшки с колыбели такой, не в ту сторону голова выросла…
– Везёт дуракам!
Иван глядел на невесту, обо всём забыв; что пил, как плясал, когда венчался – ничего не помнил. Имя своё забыл; только глубокие озёра плескались перед взором, манили, тянули искрами.
– Оборотница она. На рассвете лягушка, с утра волчица, к вечеру девица, а к ночи жар-птицей оборачивается!
– Болотницей!
Заплясали вокруг жар-птицы; светло стало, как днём, и запахло грушами в меду, такими, каких на царской поварне отродясь не пекли. Жар-птицы перьями мели мрамор, раззолачивая дорогу царевичу с царевной.
Махнула правым рукавом дева – и полетели по палатам горлицы да голуби, а по озеру поплыл лебедь. Глядели круглыми глазами на это гости, а пуще всех – Белослава и Велимира.
– Колдун, колдун твой Иван!
С нежным клёкотом взвились птицы, растаяли в лунном свете. Снова заплясали свечи, музыка стихла. Только далекодалеко будто сыпали на прозрачное стекло бусины.
– И невеста его колдунья!
Встал очарованный царь, стукнул посохом. Крикнул:
– Гости честные! Будем чествовать сына моего Ивана и невестку мою старшую, рукодельницу да искусницу!
Немало прошло времени, полночь миновала, прежде чем Иван с Василисой за столом оказались. В палатах лишь света прибавилось, лишь больше стало народа, бояр да князей. Гуще лилось вино, шибче становился жар, золото яростней блестело, и песни всё смелей делались. А Иван, даром что не пил, глядел на Василису, как хмельной, трёх слов связать не мог. Наконец в тени парчовых занавесей взял жену за руку, шепнул:
– Ты, что ли, зелёная? Никак не могу понять…
– А порой и не надобно понимать. Ты верь только. Верь, что всё сложится, как должно.
Близко-близко были её глаза-озёра, и дышало от неё тишиной, прохладой, как от спокойной реки к вечеру. Иван оглянулся на пёстрые палаты – будто глаз резала пестрота эта, будто сердце терзал хмельной гул. А ладонь девичья – как птичка в руках: лёгкая, нежная, сожмёшь – погубишь, распрямишь пальцы – улетит, не догонишь. На миг показалось Ивану, что змеи ползут по полу да по подвенечному платью. Моргнул – то не змеи, а виноградные лозы, и клюква заморская пускает листья, из кольца в кольцо вьются стебли, диковинные на них распускаются цветы…
– Что ты, Иван, не весел? – услышал он сквозь звон. И не царские музыканты тот звон из дудок выдували, а словно свирель тоскливо пела на берегу, словно жалейка заливалась в камышах не то весело, не то грустно; будто бусины сыпали и сыпали по стеклу.
– Всё шиворот-навыворот, – ответил Иван. – Вот была ты лягушка – стала девица. Вот хотел я уйти из дворца навсегда – а вот сам не заметил, как вернулся, как остаться пришлось. Вот думал я в одиночку век вековать, чтоб никто меня не тревожил, – а вот ты рядом, и словно всё кругом меня золотым коконом оборачивается, как пичугу, в клетку завлекает…
Говорил Иван, сам не понимая, откуда такие слова на язык вскакивают – певучие, узорные, что кружево, терпкие, что сок горицветов, – глядел на жену, и кружилась, кружилась голова.
– И ничего ты от меня не ждёшь будто, а словно… словно у меня самого желания уходят… Другим подменяются… А ты… не ждёшь от меня ничего… будто бы…
– Вот тут не прав ты, Иван, – тихо, серьёзно молвила Василиса. – Жду я, чтоб поцеловал ты меня.
И не успел моргнуть, не успел ни о чём подумать, как совсем близко оказались её глаза, и утонул он в этих озёрах. Чище яда в стреле поцелуй оказался, терпче вишнёвого сока, слаще медовых сот.
Всё вокруг завертелось и стихло, подёрнулось туманом и рассеялось, славно стало, горячо, душно, а следом упал холод, опутал мысли, горечь укутал, будто ладонью накрыли саднящий ноготь. Иван открыл глаза – вспыхнули огни, и отчего-то стояли они с Василисой уже в самой серёдке пира, а вокруг несли белорыбицу, калачи, сливы, яства невиданные, глазгородские вина. Огнями колдовали звездочёты, царь-батюшка чарку поднимал, и кричал народ:
