Сидели втроём у дворца – Злата, Гнева и его Горя. Пряли нити, ткали полотна, выплетали венки да птичьи гнёзда на будущую весну. А Кощей глядел на них из окна, пока совсем не стемнело в горнице. Зажёг свечу – из тех, что по Осинному ручью мо́лодец привозил, – сел за стол. Павье перо легко скользило, поскрипывала харатья. Сухо перестукивали костяные перстни, и писалась сказка.
«Жил-был пастушок, играл на свирели да пас овечек. Но однажды ночью пришёл волк, разбежались овцы, и не сыскать их было во тьме. Тогда сказал пастушок звёздам: помогите, посветите ярче! Звёзды ответили: что ж, посветим, только ты нам сыграй. Заиграл пастушок, да так, что сама Ночь заслушалась, забыла небесное покрывало вовремя утянуть, Дню уступить. Пришлось потом торопиться: схватила Ночь покрывало перед самой зарёй, понесла в свой дом да просы́пала с него звёзды. С тех пор каждый год густой звездопад шёл в серёдке лета…»
И быль писалась – та, что матушка рассказала сколько веков назад:
«Что́ владыке до людей, до того, что зло земное обратно в Солонь рвётся? Люди Солонные сами виноваты в сварах своих и ссорах. Но всякое зло рано ли, поздно ли вернётся в Тень и, побывав в Солони, злей станет во сто крат. А это уж Тени хуже сделает, потому и нельзя допускать брешей. Но если случится так, что с избытком окажется в Тени зла, знай: убьёшь тёмное существо, из зла родившееся, – истает часть зла вместе с ним. Чем сильней чудище – тем больше зла с собой заберёт. А сам владыка коли погибнет – так и вовсе всё зло земное лишнее Тенное с ним истает. Но только что толку, коли бреши останутся, и новое зло сквозь них придёт…»
Иван вытянул из-под лавки холщовый мешок. Тот совсем лёгкий стал, одна пыль осталась да всего с десяток кругляшей. На вид кругляши были что морковь, но в самой сердцевине светило янтарное пятнышко: погляди через него на солнце, и весь мир краше покажется. Ещё матушка морковь ту запекала, замешивала внутрь чудо янтарное.
– Целый век не испортятся. А станешь Сметка ими кормить – и Сметко дольше проживёт.
И правда: шло время, рос Иван, Сметко рос, матушка померла, вот уж и братья кровные выросли, один на Князя сел, другой на Молодку, – а Сметку всё нипочём: крепкий, чуткий, ровно как в первый день. Взрослели братья, старели Князь и Молодка, батюшка фаря[164] своего сменил на другого, а Сметко всё в стойле стоял, ржал весело, Ивана поджидал, послушен был его руке и голосу. Так же быстро, как прежде, отмахивал вёрсты.
Один только Алёшка знал про морковные кругляши, но и он не ведал, что матушкой они зачарованы. Видел только, как заглядывает Иван в стойло, шепчется со Сметком, а Сметко слизывает морковь с его ладони, а после глядит веселей, скачет бодрее.
Вот и в этот раз явился Иван в стойло. Решил Сметка покормить, почистить да и оседлать, прокатиться вокруг Крапивы-Града. Пусто было и тихо во дворце: Ратибор на заставу дальнюю уехал, батюшка с Гневой на богомолье отправились, Драгомир на чёрный двор ушёл с костью и пилками устраивать ушки для стрел. Челядь затаилась, словно и не было… Ни смеха, ни голоса.
– Ну здравствуй… Как ты тут? – прошептал Иван, гладя Сметка по шее. Взял скребок и щётку, огляделся, ища, куда ж кадушка девалась, которой воду носили, и заметил Алёшку. Сидел тот в углу, спрятавшись за лопаты да вёдра. – Алёшка! От меня, что ль, схоронился? Ревёшь, что ли? – Поморщился, язык прикусил – до того на батюшку похоже вышло. Сказал ласковей: – Алёшка… Эй…
Подошёл ближе. Алёшка поднял голову, повернулся неловко, с грохотом посыпались лопаты да вёдра. Когда разгребли их и кое-как выбрался Алёша из соломы на свет, увидал Иван, что глаза у того опухшие, а лицо такое, будто помер кто.
– Что стряслось?
– Вади́мка прибегал. Он в деревне живёт, что с моей рядом. Сказывал, ятры́шка там… в моей…
– Ятрышка? – Знакомое почудилось в слове, но что за зверь, не мог припомнить Иван.
– Болезнь такая, навроде чумы али лихорадки. Всех косит, не глядя. А у меня там и мамка, и тятька, и сестрички… – Утёр Алёшка кулаком нос, всхлипнул. Заревел в голос.
Спросил Иван:
– Лекарей-знахарей нет у вас разве?
Алёшка только головой мотнул. Под сердцем змеёй скрутился беспомощный холод – совсем как когда матушка помирала.
– Ну а… и бабок никаких нет? Из тех, что зубы заговаривают? Или наузниц каких?
– Не поможешь там зубами да узлами, – зло сказал Алёшка.
– Ятрышник нужен. Его корень истолочь надо, заварить, выпить и примочки делать. Тогда гнойники лопнут, язвы сойдут и жар уйдёт… повезёт если.
– И где ж его достать? Ятрышник этот?
– Да в огороде он у каждого рос! Только нынче не было весной тепла, не зацвёл он, не набрался сил. Не помога-ает…
Сунул Иван Алёшке утиральник, нахмурился. Вспомнил, что за трава такая: лиловатая, с длинными головками – матушка показывала.
– И что же? Если достать ятрышник этот цветущий, сможешь отвар приготовить?
– Куда мне, – хлюпнул Алёшка. Прижался к Сметку. – Это только знахарки умеют.
– Есть у меня знахарка знакомая, – задумчиво молвил Иван.
– Ну а далеко ль до деревни твоей?
