Протянул Есений свечечку – и уж как ни старалась Гнева свои лепить, те, что во дворец владыке потом сносила, не могла не признать: у Есения свеча и стройней, и светлей была, горела прямо в ладони, ни капли воска не уронила. Обвивал её рябиновый лист.
Взял Есений лист, поднёс к огоньку.
– Посмотришь на огонь через лист – весь мир краше покажется.
…В тот миг, когда тёмная ладонь простёрлась над лягушачьей спиной, в бок Кощею врезалась мелкая тень.
– Владыко! Опять змей белый прорвался!
Кощей отмахнулся. Змей белый потерпит поди мгновенье!
– Помоги!
Сжал пальцы, потянулся к дочери.
– Чернь-Бор ходуном ходит, лес шатается! Близок час!
Вот-вот, на волосок уже… Миг бы ещё…
– Прорвётся Тень-то, хлынет зло в Солонь, владыко!
Кощей яростно крикнул. Так, что дрогнула Тень, ахнула земля. Крикнул – и помчался назад, на вершок не доискавшись Василисы. С небывалой яростью зарубил белого змея, чувствуя, как шипит, тая кругом, земное зло…
В этот раз змей пришёл не один. Поднялись следом за ним с Тенных полей дивьи люди[157] – одноглазые одноногие великаны. Жили они в самой чаще, всё больше спали, но ежели просыпались, ежели поднимались – тотчас начинали топить печи в своих кузницах, выковывая себе подобных. Дым нёс из кузниц лихоманки да моры – с северным ветром приносили их в Солонь сёстры-лихорадки[158]. Вот и теперь выглядывали двенадцать сестриц из березняка, ждали, покуда освободят дорогу дивьи люди да уберётся восвояси владыка.
Сперва гулкая тишина стояла над полем, только звенело ещё в ушах эхо торжища с перестуком рябиновых бус, с птичьим клёкотом. Но гнилой паутиной вплетались в него, долетая от берёз, шёпоты лихорадок:
– Найди дочь свою…
– Тоньшает грань.
– Забери Василису из Солони, не то мы явимся…
– И конец придёт!
– Гнева век в Тени не была, в Солонь принесла тьму, нас пригласила, не ведая.
– Мы уж на пороге…
– Ты один в ответе!
– Немного времени осталось, владыка!
– А не успеешь – сбудется всё зло земное в Солони, а вперёд него явятся моры, возуглия[159], ахохи да хампеи[160]!
Кощей взмахнул мечом – но что клинок против бестелесных лихорадок, страшных плясуний-трясуний[161]?
Шёпот лез в уши, берёзовые ветви обвивались удавкой, листва обращалась пеплом. Кощей рванулся из пут. Крикнул – крик разнёсся над диким полем:
– Что мне делать? Как Василису вернуть? Как Тень освободить от зла? Как?!
– Сам… с-сам понять долж-жен, – прошипел змей, свешиваясь с берёзы. Скользнул к Кощею по стволу, по тёмной траве, обвился вокруг сапог чёрной лентой. Всхлипнула позади крохотная тень. Откуда прилетела? Зачем пошла за ним к этим сёстрам? Кощей подхватил тень, отшвырнул змея. Тот взвился, зашипел, очертил круг, жалом проделав брешь в полотне. Оттуда хлынул ярмарочный звон, вылетело птичье пёрышко, тотчас сгоревшее. Кощей взмахнул мечом, разрубил змея. Тень сорвалась с рук, принялась латать брешь серебряной иголкой.
– Верни доч-чь. В этом ключ-ч, – прошипел змей, развеиваясь. – Только не с-сдюжиш-шь… Близ-сок час-с…
Вторил ему сухой смех лихорадок, отступавших в небытие следом за дивьими людьми. Кощей метнул нож; тот прошёл сквозь Гнедею, от которой Горя в Солони маялась, угодил в дивьего человека. Человек рухнул со стоном, затряслась земля. Лихорадки, змеи да дивьи люди поскорей в березняк убрались, а лишнее зло земное принялось таять, шипеть да уходить вместе с убитым дивьим.
Тень вовсю сновала с иглой у прорехи. Сделала стежок, заплакала – горячо было шить по живому, овевало Солонным ветром.
– Тише, тише, – велел Кощей, баюкая её, вспоминая невольно и матушку, и Васю, и Горицвету. Топило сердце горьким теплом. Что это за тень? Не смог сразу вспомнить. Дра́га? Тое́на? – Ты зачем прилетела?
– Боялась за тебя… Без тебя во дворце башни шатаются, – всхлипнула тень.
– Пойдём. Пойдём домой.
Кощей накрыл тень полой плаща, повернулся спиной к опушке, что засы́пали лихорадки пеплом, и полетел во дворец над Тенным раздольем. Глядел с высоты потомок первого царя Тени, как ходят под небом Тенные люди, как ставят избы, как топят печи, скот пасут да детей нянчат. Как живут неярко да мирно, без склок, без браней. Вечно живут, если только сам кто уйти не захочет…
Нельзя. Нельзя земли эти злу уступить. Не выбирают время, не выбирают любимых, и коли достались ему века смутные, жена смертная и дочка со страшным даром – так тому и быть. Сколько сможет, сделает, чтобы Тень уцелела, чтобы был её народ мирен и счастлив.
Сидели втроём у дворца – Злата, Гнева и его Горя. Пряли серебряные нити из инея да колосьев, что остались на стернях[162]. Звенел смех, а в небе кружили белые мухи, опускались на волосы, на венки из замёрзших горечавок[163].
