– И откуда ты, Иван-царевич, о звёздах столько знаешь?
– Учат в Солони сыновей царских разным наукам. Шахматам, грамоте, землемерию… звёздознанию, – усмехнулся Иван. – Уж попробуй не выучись.
– А у меня небосвод в горнице был, – с лёгким вздохом откликнулась Василиса. – Рукой можно было звёзды достать, погонять по небу. Батюшка мне небосвод такой устроил. Тут, – она показала на книгу, – и сказка об этом есть: «Ларь с крупой» называется. Батюшка её в книгу вписал, когда ещё дозволял мне на А́истову башню ходить…
– Совсем ты замёрзла, – ласково сказал Иван. – Охабень велеть принести? Али вернёмся?
– А больше всего, – тихо молвила Василиса, будто вела с кем разговор, а Иван не слышал, – жаль мне сказки про алый цвет. С неё всё началось, её батюшка матушке первой подарил. Исчезла она… Видно, вырвал кто в Солони…
Отцвела весна; в травах, звонах и ягодах покатилось лето. Ближе и ближе дышал Ярваль, и ещё в вечер, когда Василиса рассказала о Тенеслове да о вырванных страницах, решил Иван,
Разные слухи ходили о Тенеслове – и от послов, и от толмачей, и от Алёшки знал об этом Иван. Девки на торгу болтали про выделанные из аспидовой кожи страницы, чернавки что ни год в подполах да погребах царских рыскали, искали тени из Тенеслововых сказок. Да и матушка, кажется, о таком говорила: что в книге этой не только сказки есть, но и письма, и наговоры, даже карты начертаны. Правда, когда Вася книгу листала, ничего там про это не нашлось – видно, осталось на вырванных страницах. Их-то, страницы пропавшие, и посулил на торгу темнокудрый быстроглазый черёшнец.
Иван возвращался с пристани в одиночку – ходил с батюшкиными людьми провожать иревских послов, да задержался: люди ушли, он один брёл ко дворцу. Тогда и услышал негромкую, округлую речь торговца:
– Про ларь с крупой сказка, а ещё письмо Кощеево.
Говорил черёшнец, будто шарики деревянные выкладывал на медный поднос: гладкие, скоблёные. Иван замедлил шаг.
– Все из Тенеслова, лопни мои глаза, если неправду говорю. Харатья аспидовой кожи, чернила из воронца[170], с кровью Кощеевой смешанного, – век не выцветут.
Иван прищурился, шапку пониже сдвинул – хотя толку-то: за версту по кафтану, по мечу призна́ют царевича.
– И где ж достать харатьи эти, добрый человек?
Мужиков, что толклись около торговца, как ветром сдуло. А черёшнец склонил голову, засмеялся хитро, кругло, негромко:
– На что царскому сыну Кощеева книга?
– С каких это пор купцы не монет, а объяснений алчут? – усмехнулся Иван.
– Твоя правда, царский сын, – пуще рассмеялся торговец. Зазвенел мошной.
Иван вынул пригоршню резанов, протянул темнокудрому. Тот спрятал монеты, шагнул к Ивану вплотную; пахну́ло от него пряным, рыбным.
– Пришли человека в тёмную избу за Сахарной слободой. Сам не ходи: никто тебя в парче да при мече, царевич, не впустит.
«Пришли человека». Как бы не так! Только шепни кому во дворце – тотчас до батюшки дойдёт. А Ивану вовсе не надобно, чтобы царь прознал, что Кощеевы харатьи он ищет, – если и вправду это страницы из Тенеслова, а не выдумка черёшневская. Но уж больно Василиса обрадовалась, когда отдала ей Гнева книгу, больно затосковала, когда увидела, что не хватает страниц… А ну как не те будут? А ну как враньё всё и западня?
Обо всём этом Иван думал, пока шёл по вечернему граду к Сахарной слободе. Сажей вымазался, зипун напялил Алёшкин, шапку спустил на лоб и ни лук, ни меч с собою не взял. Отчего-то всплывало то и дело в памяти матушкино лицо, странные её слова: «Не ешь ягод чёрных, Ваня, даже если предлагать станут», – и правда, говорила она такое, но давно, давно, Иван и забыл уж, а тут с чего-то вспомнил… «Не ешь ягод чёрных». Снова подумалось: вдруг западня? Но поздно было уже гадать, да и поворачивать поздно: взялся – так берись, так батюшка в детстве сказывал, когда заставлял челобитные[171] разбирать да из лука стрелять учиться. Да только что толку: так и не выучился Иван, стрела-то и без Гневы бы не туда угодила.
Иван сжал кулаки и быстрей двинулся по Сахарной слободе. Избы белёные, а улица кривая: тут яблоня изломанная, там пёс брешет, тут калечные ратники да калики благостыню просят. А вон и наузницы знакомой домишко торчит…
– Не знаете, люди добрые, где тут избу тёмную отыскать?
– Не пожалей, молодец, резан за свечу монастырскую, – напевно протянул калика.
Иван не пожалел – и открыл калика низкую калитку под жёлтой ёлкой. Иван нырнул под ветви, исколовшись иглами, оказался на широком неметёном дворе. Слева стояли кресты на свежих могилках, справа темнели паюсные окна. Слепой ратник преградил дорогу:
– Пожалуй, молодец, копейку за горсть землицы заморской.
Иван пожаловал – ратник махнул наискосок себе за спину. Поглядел Иван – темнела там изба. У самого крыльца выскочила ровно из-под земли чумазая девчонка, звонким голосом велела:
– Дай, молодец, векшу на пшено да на леденцы!
